Ну, что, господин Нетрой, подумала она, включая устройство. Что я пропустила о тебе важного? Что такого не узнала вовремя, хотя должна была? На что не обратила внимание? В чем лоханулась? На что ты меня поймал?
Проснулась она, судя по всем ощущениям, поздно, уже ближе к обеду. Солнце, вливаясь сквозь круглый проем в пелене, затапливало ярким светом и привыкшую к постоянным сумеркам поляну, и весь комплекс Пункта управления, на ней расположенный, и Блок А, и отдельно взятую ее комнату – до самого потолка. Она совсем не помнила, как и во сколько заснула, и вообще испытывала какое-то странное чувство неузнавания. На миг ей даже показалось, что не знает, кто такая она сама, что забыла, не помнит себя, но, пошевелившись, почувствовала боль, сразу вспомнила все и пожалела об этом.
Перевернувшись на спину, она какое-то время лежала, распластавшись, раскинув руки и ноги, прислушиваясь к своим ощущениям. На душе, едва только она вспомнила о вчерашнем, всколыхнулось омерзение. Однако физическое состояние было уже значительно лучше, даже удивительно. Некоторая боль и сопутствующие неприятные ощущения все еще сохранялись, но они уже не были таким всепоглощающими, как накануне. То ли мазь оказалась удачной, то ли молодость ее врачевала лихо, а, может, и еще какой фактор сработал. Так или иначе, но она решила, что вполне готова покинуть постель.
В коридоре она никого не встретила, что посчитала за добрый знак. Телевизор молчал, вообще, вокруг было удивительно тихо. Лимбо зашла в буфетную и сварила себе кофе. Есть не хотелось – даже мысль о еде вызывала легкую тошноту – хотя на столе, оставленное явно для нее, что-то стояло, накрытое чистым вафельным полотенцем. Генри, что ли позаботился, предположила она бесстрастно, мимолетом. Взяв кружку, она вышла на улицу. Здесь возле крыльца Генри ей на глаза и попался. Скорей всего, он сам ее там поджидал, о чем говорило его по-собачьи преданное лицо и такие же глаза, полные вины и тревоги. Вот твоих соплей еще не хватало, подумала она с неожиданной злостью, и так зыркнула на него очами, что парень тут же куда-то ретировался.
Лимбо отошла в сторону от крыльца, к пожарному щиту, и там присела на край заполненного песком до самого верха кирпичного ящика, лицом к забору из колючей проволоки и, за ним, за небольшой полоской открытого пространства, к стоящему стеной лесу. Вообще, ей было приятно, что Генрих проявил внимание. Но это означало – подтверждало ее предположение, что и он, и Пыря, и вся эта гребаная мозаика обо всем в курсе. А вот это вызывало досаду, и наводило на размышления.
Она поставила кружку рядом на кирпичи, и закурила. Ладонь, уйдя назад, опустилась на песок и ощутила прохладу. Она запустила в него пальцы, набрала горсть и, приподняв, выпустила тонкими струйками. Ощущение оказалось на удивление приятным – словно потрогала шелк волос близкого человека. Лимбо несколько раз повторила это действие, пытаясь попутно вспомнить, чьи конкретно волосы оно ей напоминает, но ничего память не подсказала. Да и что она могла подсказать? Не было у нее никого близкого, о ком можно было бы хранить такие воспоминания. Обычно она не признавалась себе в этом. Чаще говорила, что никто ей и не нужен. Пыталась себя обмануть, да, но ведь зачем-то потащилась сюда вслед за Нетроем. Черт, как можно было так лохануться?
Тут она вспомнила, что последний мужчина, с которым у нее некоторое время была близость, волосы имел жесткие, как медная проволока, и цвета такого же, а сам был похож на выхваченную из костра головешку. Но стригся всегда коротко, не ухватишь, потому что так ему нравилось, и потому что служил бойцом пожарной охраны. Да, да, когда-то у нее был пожарный. Надо же, ей подумалось, какое совпадение. Хотя, в чем совпадение? Что общего между пожарным щитом, рядом с которым она оказалась, и ее прошлым парнем, быть может, давно уже сменившим занятие? Профессиональная принадлежность? Но ей-то что до того? Бред какой-то! Завороты разума.
Она прищурилась, уклоняясь от дыма. Эта сцепка движений странным образом помогла ей сосредоточиться. Нет, что-то в этом все-таки было. Она не могла ухватить суть, но чувствовала – было. Впрочем, какое это имело значение?
Видимо, только одно: всей душой ей хотелось забыть о происходящем и оказаться где-нибудь далеко-далеко, где ничто подобное в принципе невозможно.
Где-нибудь в старом добром мире, который лично к ней никогда не был добрым. Она даже готова была согласиться, чтобы он таким и оставался. Все, что угодно, только не это коллективное безумие.
Она вдруг остро почувствовала, что в окружающей жизни ей не хватает именно жизни. «Окажись я в эту пору года, – подумала она, – на такой же поляне в любом другом месте страны, или даже мира, повсюду вокруг проявлялось бы движение. Мелькали бы дискретными лоскутками бабочки, носились стрекозы, донимали комары и мухи, а здесь – ничего, никого. Не шелохнется, не колыхнется». Безветрие внушало удушье, казалось, воздуха не хватает, а тем, что есть, невозможно наполнить легкие. И звуков никаких. Даже запахов нет. А ведь странно, должно же пахнуть разнотравье, самая пора ему благоухать. Она потянула носом воздух, принюхиваясь, но нет, ничего не почувствовала, пахло разве что влажным песком, кофе из кружки и разогретым на солнце крашеным металлом пожарных принадлежностей. Эх, тоска... Но, с другой стороны, именно то, что нужно: пустота и одиночество, никто не вязнет, не лезет в душу...
Только подумала так, как поняла, что зря, не надо было. Ведь жизнь устроена довольно подло, стоит лишь что-то зафиксировать в ней мысленно, как тут же она созданную конструкцию и разрушает.
На крыльцо вышел Нетрой. Постоял, потягиваясь, после спустился вниз и, заложив руки за спину, направился к ней. Кирпичная крошка дорожки захрустела под его тяжелыми шагами. Лимбо делала вид, что не смотрит в его сторону, но боковым зрением тщательно все отслеживала. Подойдя, сетератор уселся на противоположный край песочного резервуара. Он вытянул ноги в огромных рыжих берцах и сложил одну на другую, а сомкнутыми руками уперся себе в пах. После посмотрел на нее, склонив и повернув голову, он благодушно улыбался в бороду и был похож на мужичка-крестьянина в лаптях и онучах, сидящего на ларе с зерном – патриархальная такая картинка.
– Ну, ты чего дуешься-то? – спросил он, погодя. Ухмыльнулся: – Кажись, вчера все остались довольны? Али нет? Не дождавшись ответа, он потянулся к ней, намереваясь тронуть за руку: – Ну!
Но Лимбо, резко дернув плечом, отстранилась. Сглотнув ненависть, выдохнула:
– Ты меня изнасиловал! Мразь!
– Не преувеличивай. Нетрой благодушествовал.
– Никогда не прощу! Никогда!
– Да ладно!
– Кровью умоешься! Жди!
– Серьезно?
– Извращенец!
– Ту-ту-ту! Полегче, красава, полегче! Как получилось, так получилось, чего уж теперь? Во-первых, так тело легло удачно. Во-вторых, я на твою попку давно глаз положил, запал на нее, прямо говоря, так что не мог не воспользоваться. Собственно, само получилось. И, в конце концов, кто Папой Сью назвался? Вот и получай, как папа. Не забыла еще про наказание? Я не забыл, обещал – получи! Можешь не расписываться.
– Думаешь, тебе сойдет с рук? Думаешь, отымел, и все? Последствий не будет?
– Ну, почему с рук? И почему все? Предлагаю продолжить наше тесное телесное общение любым привычным для тебя способом. Тем более, что условия и обстановка располагают.
Нетрой снова ухмыльнулся. Лимбо в ответ окатила его презрением. Подумала: неужели за этим я сюда притащилась? Дура-дура... Ответила нарочито спокойно, источая ледяное презрение:
– Размечтался!
– А что так? Ты вроде того, и сама была не прочь...
– С чего ты взял? Ничего подобного. Но я тебе скажу, раз уж речь зашла, что не с твоей пипеткой в любовники навязываться. Сплошное разочарование.
– Но-но-но! Не умаляй достоинства! Никто еще не жаловался, знаешь ли, а было кому оценить!
– От страха, видимо. Боялись правду сказать. Ведь ты насильник, маньяк. Потенциально – убийца. И оборотень по профессии. Так-то туману напустить можешь, а при интиме все твое гнилое нутро наружу вылезает. Кто с тобой добровольно дважды ляжет? В здравом уме? Никто!
Она побледнела. Вся ненависть выплеснулась ей на лицо и, точно щелочь, ожгла, стянула кожу. Горло внезапно пересохло, губы пошли коркой, потрескались. Она потянулась к стоявшей между ними кружке, но Нетрой ее опередил. Он схватил кофе первым, сделал большой шумный глоток, после чего со стуком вернул посуду на место – и демонстративно утерся тыльной стороной ладони.
– Знаешь, что я тебе скажу, подруга? Ты не сильно-то хорохорься. Твои достоинства тоже весьма условны, я бы сказал, надуманны. Преувеличены прихотью фантазии! Хотя, попка, чего греха таить, вполне на уровне. Рабочая, проверено! И он засмеялся, тряся бородой.