Лимбо смотрела на него с каким-то изумлением, с оторопью.
– Ты что, не осознаешь, что изнасиловал меня? – спросила она, наконец. – Не понимаешь, что это преступление?
– А кто меня здесь судить будет? Кто осудит?
– Я!
– Ха, ты! Забудь! Ты тут сама под колпаком, и хрен из-под него выберешься. Я на твоем месте лучше не дергался бы.
– Забыть? Никогда! Не забуду, и не прощу!
Нетрой перестал смеяться и похрюкивать в ответ на слова Лимбо, вдруг сделался серьезным.
– Я понимаю. Ты считаешь, что я тебя унизил, но...
– Нет, – перебила его Лимбо, – меня – оскорбил, унизил ты себя. Хотя, думаю, и себя ты не унизил, только проявил свою истинную сущность. Показал, кто ты есть. Снова.
– Что значит, снова? – встрепенулся Феликс.
– То и значит. Ведь это не единственный твой загул такого рода, не первый подвиг. Не правда ли?
– О чем ты, безумная кассандра, толкуешь?
– Все о том же. Ты помнишь, как и за что тебя выставили из нефтяной компании? Из той, в которой ты работал в молодости?
– Никто меня не выставлял, я сам ушел. Решил посвятить себя литературе, вот и ушел.
– Козла лысого, ты ушел бы оттуда сам! Потому что столько, сколько там получал, никакой литературой тебе в жизнь не заработать. Нет, тебя ушли, и как раз за то, что однажды на новогоднем корпоративе ты затащил в темную комнату вице президента компании и проделал с ней такую же штуку, что и со мной. После тебя уже никуда не брали.
– Клевета! Женщина была пьяна и сама на меня вешалась. К тому же, насколько я помню, никаких обвинений выдвинуто так и не было.
– В компании не хотели поднимать шум, что повредило бы их деловой репутации. Так они посчитали. Но среди своих о тебе предупредили, чтобы ни в коем случае не брали. К тому же, был свидетель, который сделал пару снимков. И он тиснул их в интернете.
– Да ну! Не сочиняй!
– Именно. Ему хорошо заплатили, видимо, и позже он удалил фотографии. Но в кэше кое-что еще можно найти.
– И ты нашла? Молодец! Недаром тебя пригласили на эту работу. Он сделал широкий, охватывающий жест рукой, чтобы пояснить, какую работу имеет в виду. – Только, что это тебе дает? Ничего, абсолютно.
– Это дает мне понимание.
– Пустое! На самом деле, все было с точностью до наоборот, это она имела на меня виды, а я ее не хотел. И она обвинила меня вот в этом во всем. Ладно. Что было, то было, прошло и быльем поросло. Не интересно. Но есть другое, более важное, что действительно тебя касается. Простые практические советы. Хочешь?
– Например?
– Например, иногда, чтобы изменить жизнь к лучшему, девушке достаточно просто шире раздвинуть ноги.
– Серьезно? И при этом закрыть нос, глаза и уши?
– Многие так и делают. Но это уже детали.
– Стоп, сто! Ты теперь распределяешь блага местного пошиба? То есть, с Пырей ты все же сговорился? А, поняла! Он выставил тебе условие, чтобы ты по-своему, как умеешь, обработал меня...
Нетрой никак не ответил на ее обвинения, только расплылся в улыбке, как гриб на солнце. У Лимбо уже не хватало сил возмущаться, она продолжала совсем тихо:
– Эх, тварь ты продажная. Послушай, это какая-то... Не знаю, как назвать. Какая-то вопиющая безнравственность. Ты просто чертов субъект этой безнравственности!
– Перестань, умоляю! Ты ведь совсем не пай-девочка! Тоже, та еще шалава!
– Я не шалава, понял? Никогда ей не была и не буду! И еще, знаешь, – я хочу, чтобы ты знал – я убью тебя!
– Тю-тю-тю! Смелая геройская мокрохвостка. А сможешь?
Лимбо вскочила на ноги и, схватив кружку, выплеснула остатки кофе Нетрою на брюки, прямо на гульфик. Он отпрянул от неожиданности, но уже в следующее мгновение поймал ее за руку и, не давая уйти, потянул к себе.
– Ах ты, мерзавка!.. – начал он гневную тираду, но кое-что заставило его прерваться. Блеснуло лезвие, и наваха ужалила его в шею, чуть ниже уха. Сквозь прокушенную кожу выбилась тонкая алая струйка и юркнула ему за воротник. Феликс замер, реально пришпиленный. Демонстрируя миролюбие, он развел руки в стороны.
– Тихо ты, тихо... – прошептал.
– Вот именно, тихо. Одно движение, и я перережу тебе горло.
– Но ты ведь этого не сделаешь?
– В любой момент. Только скажи еще что-то.
– Молчу, молчу... Боюсь, боюсь...
– Вот и правильно. Бойся и молчи!
Она на мгновение задумалась, а, действительно, не лучше ли закончить все сразу, теперь же, но не решилась. Ладно, подумала, пусть пока...
– А стручок твой я все равно отчикаю, – только пообещала.
Она отняла нож и пошла к дому. И не видела, как за ее спиной Нетрой вытащил из кармана подаренный ему накануне берет, нахлобучил его на голову и, сверкая хмельными от пережитого смертельного ужаса глазами, роняя кровавую пену с губ, засмеялся ей вслед. Смех его Лимбо слышала, и он ее не повеселил. Тем более, она знала, куда и на что... этот... смотрит, и непроизвольно сжимала ягодицы. Собственно, только так она пока и могла ходить. Она уже жалела, что не проткнула ему артерию, но что-то ей все время говорило, успокаивало, что еще не время.
Остаток дня она провела, закрывшись в своей кладовке и валяясь на постели. Не было ни сил, ни желания чем-либо заниматься, ни тем более, делать что-то Пыре во благо. Немного удивляло, что он до сих пор не объявился. Она все вспоминала и переживала, проговаривала снова и снова последний разговор с Нетроем. Теперь ее больше занимало не то, что он говорил, хотя все это были ужасные вещи, а то, как он их говорил. Впечатление складывалось такое, что это был совсем другой, незнакомый ей человек. Поэтому ее оставшееся без подтверждения предположение, что он пошел-таки на сделку с альфой, казалось ей все более правдоподобным. Хуже того, она замечала некоторые признаки того, что писатель попал под непосредственное влияние и воздействие мозаичного разума. Этим и объяснялось его неадекватное, мало соотносящееся с прежним образом Нетроя, поведение. Этим могло объясняться и отсутствие Пыри. А зачем ему светиться? Послал вместо себя манкурта, и вроде как не при чем. А в нужный момент выскочит, как черт из табакерки, и предложит свою помощь, от которой уже не будут сил отказаться. Мазафаки проклятые! Но вот Нетрой... Иуда. Как же так, думала она, ведь я все ему объяснила. Рассказала, что и как следует делать. Так почему же, она, маленькая и слабая, может противостоять давлению, а он, большой и сильный, не смог? Или не захотел?
Как бы там ни было, оснований, чтобы изменить свое нынешнее к нему отношение, она не находила – да и не искала их. Тому, что он с ней сотворил, не было оправданий, как и не было прощения. Что бы кто ни вкладывал в твою голову, думала она, голова остается твоей, и ты сам решаешь, как тебе поступить в том или ином случае. Это сложно бывает, принять решение и следовать ему, да, но такова жизнь. Мы все и всегда находимся под чьим-то влиянием, в большей или меньшей степени, мы живем с этим постоянно, с самого детства, и должны уметь отличать правильное от неправильного. Да, должны. А если у нас это не получается, мы отвечаем за свои поступки сами. Лично. И Нетрой тоже ответит. Она покарает его, чего бы ей это ни стоило, хотя бы для того, чтобы Судьбе никогда больше не взбрело в голову снова проделать с ней такое.
К вечеру у нее неожиданно разболелась голова, да так сильно, что она не могла ни думать толком, ни, позже, пошевелиться. Форменный приступ мигрени, со всеми ее световыми эффектами и погремушками – со всполохами в глазах, тошнотой, пульсацией и онемением правой височной области. Свет в комнате она не включала, а когда сделала это, чтобы отыскать в аптечке таблетки от головной боли, выяснилось, что даже такой, не слишком яркий, он для нее мучителен. Поле зрения сузилось до размеров небольшого круга, и сдвинуть глаза в сторону от центра было смерти подобно.
Она наглоталась анальгина, единственного подходящего снадобья, оказавшегося в ее распоряжении, и, погасив свет, вновь улеглась в постель. Таблетки выстрелили мимо, если вообще стреляли, а не выхолостились от долгой бесполезной жизни. Короче говоря, не помогли ей таблетки ничуть. Едва она коснулась подушки, как и началась настоящая долгая мука. Кончилось тем, что в голову ей воткнули топор – совершенно отчетливо она это ощутила – и раскололи ее, словно скорлупу, надвое. Она еще подумала, уж не Генри ли старается, мастер художественной рубки дров и голов? Такое было видение. Не поняла, конечно, она, что реальность ее поскользнулась. И тут в открытый ее мозг без каких-либо преград и сдерживания хлынуло знакомое голубое свечение. Она попробовала открыть глаза, и снова их закрыла – результат был тот же. Тогда она поняла, что Пыря, должно быть, решил идти ва-банк.
Ах, как это жестоко!
Голубой сделался синим, таким густым, каким бывает, только пропущенный через кобальтовое стекло, и принялся выжигать ее изнутри, точно взбесившийся рефлектор Минина. В руках палача что угодно становится инструментом пытки.
И, при всем при том, ее продолжало тошнить. То есть, тошнота усилилась многократно. Не в силах терпеть, и, не имея другой возможности, она выходила в коридор, по стеночке добиралась до отхожего места, и там ее рвало долго и тоскливо, а когда уже не было ничего, что бы еще извергнуть из себя, она сотрясалась в жутких конвульсиях. Тогда ей казалось, что еще немного, и она разорвется пополам. А после, выжатая и высохшая, как чайная пирамидка после пятой заварки, живая лишь в отдаленных своих воспоминаниях и ими поддерживаемая, возвращалась обратно. И ни разу ей даже в голову не пришло, что в этот момент ее запросто мог взять кто угодно, и сделать с ней все, что бы ему взбрело в голову. Она была совершенно беззащитной, но не думала о том. Нет, она словно оказалась в другом измерении бытия, где счеты с жизнью сводятся напрямую. А, может, альфа приберегал ее для другого, еще более ужасного испытания, – она этого не знала.