В какой-то момент она увидела, что синий стал вытесняться и частично замещаться красным. Цвета не смешивались, просто синий получил алую оторочку. И тогда она почувствовала, что из всех отверстий ее тела, – из ушей, рта, носа, из под прикрытых веками глаз, даже из-под ногтей – полезла какая-то горячая густая субстанция. Во мраке ее пребывания ей не было видно, что это такое, но она сразу узнала, по вкусу почувствовала: кровь. Вот и все, подумала, свершилось, змей жизни добрался до собственного хвоста, и теперь сам себя пожирает. Уороборос, мать его! Кстати, кто его мать? Уороборос, щетиной оброс...
Жаль, подумалось ей, что я не добралась до вас прежде. Прежде, чем... Но ни о чем не жалею. По крайней мере, этот кошмар закончился. Что, все же конец?
Глава 17. Откуда здесь полковники?
Оказалось, нет, не конец.
Проснувшись поутру, и довольно рано, она почувствовала себя значительно лучше, чем накануне ночью. Да просто хорошо себя почувствовала. Голова была легкая и светлая, сердце работало неслышно, грудь вздымалась едва-едва, точно лодочка у причала от морского движения. Прислушавшись к себе, она поняла, что даже– там – у нее почти все совсем зажило. Ну, не странно ли, подумала она. А когда увидела, что постель перепачкана кровью, утвердилась в этом мнении: именно, странно.
Что Пыря хотел-то, соображала она. Ясно что, сломить ее хотел. Так почему же не сломал? Не доломал? Похоже, не рискнул. То есть, по всему выходило, что оказалась она вчера на полшага от смерти – и смерть отступила. Пыря не рискнул. Значит, что получается? Убить ее, ну, замучить, задавить, он вполне способен, но не хочет. Не может себе этого злодейства позволить. Что совсем не исключает того, что позволит в будущем. Однако, похоже, что пока у нее есть передышка, которой надо воспользоваться. И следует поторапливаться, потому что неизвестно, сколько передышка продлится. А вот тут встает вопрос, как ей дальше себя вести? Показывать, что ей все нипочем, что плевала она на его потуги, либо, наоборот, демонстрировать, что слишком уже измучена, сил не осталось, и лучше ее больше не трогать? Вот что надо решить. Скорей, все же второе. Ладно, по ходу определюсь.
А, поняла! Эта сволочь боится ее потерять. Значит, пусть думает, что уже недалеко от этого.
Ей пришлось снова собрать перепачканное кровью постельное и отнести его в стирку. Она как раз запихивала белье в машинку, когда в комнату зашел Генри. При виде Лимбо, глаза его округлились, хотя в целом он оставался, как всегда, невозмутим и спокоен. Вот, флегма, подумала Лимбо.
– Я постираю, – предложил он.
– Как хочешь, – не стала настаивать на своем праве Лимбо. – Только надо холодной водой, иначе не отстирается.
– Я в курсе.
Увидев себя в зеркало, она поняла, чем было вызвано удивление парня. Волосы на голове всклокочены, глаза запали и блестят лихорадочно, и, главное, все лицо перепачкано высохшей кровью. А, плевать, отмахнулась она. Тут война не на жизнь, а на смерть идет, за собой следить некогда. Вот посмотрите на нас после победы, и удивитесь! И полезла под душ.
Какое все же это чудо! Живая вода оросила ее, омыла. Сердце встрепенулось, включилось в работу, грудь задышала, бутоны тела помалу налились соком и выразили готовность раскрыться. Лимбо ощупывала себя с радостью и ликованием. Как хорошо жить, думала она. Особенно после вчерашней смерти. Теперь-то, этим утром, она знала точно, что жизнь после смерти есть. И она прекрасна! Как славно, что я такая ягодка, восторгалась она собой и блаженствовала, кружась в объятьях, в которые заключила ее вселенная. Эх, молодость! Диво дивное!
Растираясь полотенцем, она неожиданно обратила внимание на то, что небольшая, с ладонь, часть оконного стекла в нижнем углу над самым подоконником не была окрашена, как остальное, и сквозь нее хорошо просматривался клочок поросшего травой двора. Стало понятно, что так веселивший ее изумрудный отсвет на стене пробивался именно оттуда. И тут она, наконец, сообразила, что точно так же легко свет проходил через эту промоину и в обратном направлении, и что всякий желающий, припав к ней, мог наслаждаться творимыми в душевой веселыми картинками. Она даже знала одного такого желающего. Короче говоря, ее подозрения касательно Генри обрели фактическую подпитку.
«Вуайерист чертов!» – вспылила она. Ты ж, понимаешь, устроил здесь бесплатное пип-шоу! Мониторит, гаденыш, ситуацию! Живоглазничает! Мазафак! Дрочит еще, небось, под окном там, всю стену испоганил, мразь! Сплошные маньяки кругом! Один в задницу норовит залезть, другой в нее заглядывает. Как порядочной девушке выжить в таких условиях?
Она нашла на полке коробку со стиральным порошком, и, кипя негодованием, водрузила ее на подоконник, закрыв, таким образом, смотровую прореху. Сейчас встречу, всю рожу ему расцарапаю, мстительно подумала она. Вот самые глазенки его бесстыжие и выцарапаю!
С таким настроение она и вышла в коридор, однако, на его счастье, Генри ей не повстречался, а, одеваясь в своей кладовке, она несколько успокоилась, и даже смогла взглянуть на ситуацию с другой, противоположной стороны.
Конечно, думала она, молодой, здоровый парень, живет в лесу один одинешенек, сидит за проволокой, небось, его тоже не выпускают. Ни напарника, ни медведя даже нет, один Пыря в пределах досягаемости, но с этим товарищем особо не полюбезничаешь. А хочется, гормоны-то джигу танцуют. И тут деваха молодая подвернулась, само собой, вскипело все. Как тут не поглазеть, тем более, бесплатно? А, заодно, и разрядиться.
Все это хорошо, только ей что за дело? Ее его проблемы не касаются, она вообще ни разу не обязана предоставлять себя в качестве объекта для эротического воодушевления. Нет, какую-то дуру, может, и заводит, когда парни на нее глазеют и разными жидкостями при этом истекают, а вот ей этого не надо! Не надо, и все! Тем более, неизвестно, что этому Генри дальше захочется. Хотя, почему не известно? Очень даже ясно и понятно. Блин, вот же положеньице! Данунах!
В конце концов, обдумав ситуацию, она решила в перепалки с молодцем не вступать и молча пресекать все его поползновения за ней подглядывать. Пока молча. Если Генри не поймет намеков, она вполне способна сказать ему напрямую. Объяснить в доходчивой форме, что воздержание и целомудрие залог душевного здоровья. В крайнем случае, можно и глаза выцарапать. Чего ни сделаешь ради просветления темных и заблудших.
Прояснив для себя самой проблему состояния и поддержания на должном уровне ее девичьей гордости, Лимбо отправилась в буфетную и как следует подкрепилась. Завтрак ждал ее на столе, накрытый чистой салфеткой – снова Генри позаботился. Белый хлеб был необычайно свежим, с золотистой хрустящей корочкой. Лишь ощутив его аромат, впившись в него зубками, она осознала головокружительную пропасть своего голода. После всех утрат и лишений организм настойчиво требовал пополнения ресурса. К счастью, ни Генри, ни Нетроя не было ни видно, ни слышно, и никто не помешал ей дать истощению бой. Естественно, она взяла над ним верх! Не сразу, конечно, она осознала, что ей уже довольно, поэтому немного переусердствовала. Задавила врага, что называется, с хорошим запасом на будущее. Потом, отяжелевшая, довольная, испытывая сытое благодушия, она налила себе кофе во вчерашнюю чашку, и с ней в руке отправилась в аппаратную.
Едва она расположилась за компьютером и закурила Капитана Блэка, в комнате появился Нетрой.
– Привет! – сказал он, как ни в чем не бывало, и, пройдя мимо Лимбо, занял облюбованное место у окна. Развалился на жалобно простонавшем под его тушей стуле, взгромоздив ноги на стоявшие впереди ящики. Пожевал губами, смешно дергая бородой, потом неожиданно и громко рыгнул.
– Оп! Прошу прощения!
Лимбо, подняв брови, изобразила на лице гримасу омерзения, которая тут же утонула в озере стылого равнодушия. Руку, тем не менее, как бы невзначай сунула в карман, погладила пальцами притаившуюся там наваху. Мол, будь начеку! Потом потянулась за чашкой и отхлебнула кофе.
– Она плохо готовила, – сказал Нетрой, словно бы ни к кому не обращаясь.
– Кто? – выразила недоумение Лимбо.
– Моя жена.
– И что с того? Мне какое до этого дело?
– Ну, ты же копалась, изучала. Этого нет ни в одной биографии.
Лимбо пожала плечами.