Узнать его было нелегко, таким он казался темным и страшным. Огромный, всклокоченный, глаза горят – леший да и только. Но только не для Лимбо, она-то его, как раз, не забудет никогда, опознает с закрытыми глазами.
А он действительно изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Явно схуднул, бинтов на голове уже не было, опухоль спала, но лицо стало желтым-желтым, будто с ним приключилась желтуха. И вот эти все его ссадины и царапины прямо выступили на передний план восприятия – ну, страдалец, право дело. Страстотерпец. И глаза... По ним судить, он совсем обезумел. Только вряд ли, что-то здесь другое. Кто-то его напугал до смерти, вот что.
Хоронясь за березой, она пропустила преследователя мимо себя, и только потом выступила из укрытия. Сначала хотела ему не показываться, пусть и дальше несется, но потом одна мысль полыхнула в сознании, и она изменила решение. Жаль, пистолет засунула в рюкзак, он бы ей сейчас пригодился. Зато наваха всегда была под рукой, она достала ее и нажала на рычаг. С легким шелестом лезвие выбросилось и встало на защелку.
Удивительно, но, несмотря на генерируемый собственный шум, причем, немалый, он тут же услыхал этот тихий шелковый шелест выкидываемого лезвия. Может, потому, что он был явно чужой, инородный в этом храме природы? Бог весть! Но он сразу, как вкопанный, остановился и резко обернулся.
– Ты!!! Глаза его, горевшие безумным огнем, осветились неприкрытой радостью.
– Ну, я. Что дальше? Что ты несешься, как с хрена сорвался? Пыря, что ли, за тобой гонится? Или, может, призрака увидал?
Нетрой, соглашаясь со всем, быстро закивал.
– Увидал, да. Не знаю только, что это было. Мне пришлось окно выдавливать и через него выбираться наружу. Не знаю, что это было. Но я сразу за тобой.
– Погоди, погоди, о чем ты? Как ты вообще узнал, в какую сторону тебе бежать? Ведь я ушла задолго до того, как ты выбрался?
Нетрой только развел руки и смущенно улыбнулся.
– Не знаю, – сказал он, – но у меня в мозгу словно указатель засветился – туда. Ну, я и ломанулся. Очень не хотелось там оставаться, очень. И вот я здесь.
– Я на твоем месте так не радовалась бы. Может, для тебя было бы лучше как раз остаться в Блоке А. Я серьезно. Может, повернешь, пока не поздно?
– Нет, нет, я с тобой, – заторопился Феликс. – Вместе мы сила. Прорвемся. Выберемся – сама говорила.
– Смотри, я тебя предупредила. Она все еще сомневалась в том, что задумала. Впрочем... Какого черта! Каждый сам создает те причины, по которым его настигают следствия. – Ладно, тогда так. Ты идешь впереди и не пытаешься ко мне приблизиться. Это понятно?
– Конечно, как скажешь... Считай, что я как бы ледокол, а ты на его мостике лоцман. Я готов! Он был просто паинька. Не придуривается ли?
– Тогда вперед. Держи туда же, в низину.
Нетрой просиял и явно повеселел. Повернувшись, он зашагал вперед по лесу в сторону указанной ложбины, и походка его была легка, будто до этого момента ему пришлось долго тащить на спине тяжкий груз, но вот, наконец, он его сбросил, и теперь от внезапной невесомости не чувствовал под собой ног. Эк, его там перепугало, думала Лимбо. Кто бы мог? Уж не полковник ли? А кто ж еще? Ему-то зачем это понадобилось? Непонятно. Похоже, у командира Лунгина тоже своя программа имеется.
Она держалась метрах в десяти позади Нетроя и старалась не выпускать его из виду. Это было не сложно делать, тем более, что и он не пытался спрятаться или как-то изменить диспозицию. Рюкзак с каждым шагом становился все тяжелей, но она заставляла себя не обращать на это внимание. Легко сказать! Терпи, говорила она себе, терпи, уже немного осталось. Сколько осталось на самом деле, что ждет впереди и вообще, что еще предстоит вынести, она, естественно, даже не предполагала. Но волшебное слово, оказывается, можно было найти и для самой себя, и Лимбо находила такие слова, и они на нее пока еще действовали.
– Эй! Правей возьми! – пару раз подправляла она Нетроя. Он, не споря, молча менял направление.
Где-то ближе к концу спуска Нетрой вдруг остановился и повернулся к Лимбо лицом. Она по инерции приблизилась еще на пару шагов, и тоже остановилась.
– Ты чего? – спросила.
– Слушай, ты прости меня. За то, что я тогда... Тебя... В общем, я не знаю, что на меня нашло. Это был не я, как бы. Поверь.
– А кто же тогда? Интересно! Кто, если не ты?
– Понимаешь, я как сам не свой был. Не знаю, туман какой-то. Знаю, это меня не оправдывает.
– Ясный день, не оправдывает!
– Но я сожалею. Прости. Я хочу, чтобы ты знала, что я готов загладить. Любым способом, какой сама назовешь.
– Наверное, как честный человек, – а ты ведь честный человек, правда? – ты должен на мне жениться.
– Жениться?
– А как же! После такого всегда женятся. Честные люди.
– Что ты такое говоришь? Жениться? Не знаю. Я ведь старше тебя, почти в отцы гожусь. Зачем тебе?
– Как в задницу драть, так вполне себе мужик, не отец, а как жениться, получается, стар. Хорошее дельце! Вот женись, и будешь с полным правом каждую ночь драть меня куда захочешь. Чем плохо?
Нетрой застыл с открытым ртом, и он то открывал его шире, то прикрывал – как рыба на берегу. Слова так искал, должно быть, но нужных не находил, разбежались все.
– Ладно, – сказала Лимбо, – не парься. Твои извинения мне нахер не нужны. До задницы, честно. Все равно, возмездия тебе не избежать. Помнишь, я про облако говорила? Возмездия? Вот, оно тебя обязательно накроет. А моими, или чьими-то другими руками, это уже детали, не суть. Я этим процессом не руковожу. Это, господин писатель, надмировой, можно сказать, обычай такой. Сосредоточься лучше на том, как нам отсюда выбраться. Выберемся – и разбежимся, больше ты меня не увидишь. Но это не значит, что я не буду наблюдать за тобой. Я теперь тебя из поля зрения не выпущу. Понял? Вот, так. А теперь пошли. Только правей бери. Что ты все время влево загребаешь?
Нахрена мне твои извинения? Вот нахрена? – зудела она сама себе. Его слова, каждое в отдельности и все вкупе, вызывали в ней омерзение и ненависть. И распаляли боль, которая все время жила, тлела в ней, как огнище, и вспыхивала при каждом подходящем для нее, боли, случае. Хоть бы онеметь как-то, думала она, чтобы ничего не чувствовать. Так нет же, все свежо, и болит, и рвет душу, точно вчера произошло. Вот гад. Простить? Ты просишь меня простить? Серьезно? Это как? Ты сам-то понимаешь? Одно лишь слово тебе в ответ: сдохни!
Они наконец спустились вниз, и там им открылась довольно обширная, окруженная невысокими лесистыми холмами, равнина. Равнина тоже поросла кустарником и деревьями, но не сплошь, как окружающие леса, а отдельными купами и рощами. В одном месте на ней даже возвышался поросший огромными деревьями холм. Если присмотреться, там, среди деревьев, можно было заметить решетки и зеркала антенн. Молодые глаза в этом случае вполне восполняли отсутствие бинокля. Лимбо сразу поняла, что это именно то место, которое она искала. Тем более, что по периметру равнину окружала похожая на прогалину полоса, на которой, за исключением мелких кустарничков и травы, ничего не росло. Травка, кстати, здесь выглядела так, будто ее регулярно обкашивали. А поодаль виднелись выстроившиеся в ряд невысокие белые бетонные столбики, но они были еще дальше, ближе к зарослям.
– Ну, что, – сказала она остановившемуся Нетрою, – Нам – туда! И махнула рукой, указывая направление.
Феликс пожал плечами и, беспечно сунув руки в карманы, пошел, куда было велено. Легко пошел, будто прогуливаясь. В аккурат по направлению к тому поросшему деревьями холму.
«Что же я делаю? – вдруг забеспокоилась Лимбо. – Что я делаю? Ведь он сейчас сгинет!» И сердце ее застыло от ужаса.
– Стой! – закричала она ему. – Стой! Остановись! Ни шагу дальше!
Феликс на ходу, не уловив смысла сказанных ей слов,, оглянулся на нее. Он явно не понимал, чего это она всполошилась. Вроде все тихо...
Тут Нетрой увидел, как между Лимбо и ним возникло нечто. Появилось то самое, что так сильно напугало его раньше, в Блоке – и стало интенсивно к нему приближаться. Он не знал, что это такое, или кто это такой, но с него было довольно. И вообще, сносить все это было выше его сил. Вот, ерунда какая! Только ведь успокоился!
Повернувшись, он бросился наутек. И уже через несколько шагов почувствовал: что-то не так. Какая-то тут трава не такая. По ногам, облизывая их до коленей, заскользило, заструилось электричество, а из земли прямо в подошвы стали бить синие молнии. Он сообразил, что нарвался на шаговое напряжение, – все-таки образованный человек, писатель, знал кое-что – и что спасало его пока только то, что он все еще бежал, и что на земле постоянно находилась только одна его нога. Но ведь и это ненадолго.
И правда. Он совершил всего еще два прыжка, когда почувствовал, что следующий сделать уже не может, нога зацепилась за что-то невидимое. Но тело продолжало полет, неслось вперед всей свое огромной массой. В следующий миг, растянувшийся едва не до бесконечности, он почувствовал лицом приближающийся жар небытия. И тогда исторглось из него очевидное, бесспорное и само собой разумеющееся слово-определение неизбежного конца – и взвилось к небесам. Он вспомнил, что нашептала ему в чуткое ухо той волшебной ночью Эвелина Висбальдовна, ночной директор гостиницы «Люкс» – но уже после. И тут же взмолился, и возопил: «Господи! Прибери ты меня отсюда! Хоть в Мянь-гору, хоть куда! Господи!!!»