— А кто этот Козырев?
— Ого, — воскликнул Виталий Осипович. — Козырев — это мастер. Каменщик!
— Нет уж, я лучше на тракторе, — торопливо проговорил Мишка, опасаясь, что Корнев вспомнит еще о каком-нибудь замечательном бригадире, который может Мишку делу выучить, а Мишка — шофер, первый класс, и никакого дела он больше знать не желает.
— Ну ладно, — сказал Корнев, листая свой карманный блокнот. — Считай, тебе повезло, что из города вышибли. Тут у нас настоящие дела, а в городе и без тебя бездельников хватит. Да учти, будешь волынить, я тебя отсюда так налажу, что не скоро остановишься.
В городе Мишка пробыл один день. Зашел к другу, у которого перед отъездом оставил свои вещи, выпил с ним на прощанье и, выпивая, скорбно похвалялся:
— Я к северу привычный. Меня, понимаешь, тайга к себе тянет. У нас там строительство такое, что не всех берут без разбора. Куда бы я без прав. А мне трактор дали. Ты не смейся.
Друг — тоже шофер, пожилой, семейный человек, хмуро соглашался:
— А я и не смеюсь. Ты, Мишка, мне напиши, как заработки и все такое. Узнай, школа есть ли.
— Построим школу, — небрежно пообещал Мишка.
В ожидании поезда он бродил по мокрому асфальту перрона. То и дело принимался мелкий дождь, все кругом было мокро и неприглядно, и Мишка думал: сколько трудностей приходится переживать человеку с неспокойным, пылким характером.
Потом он вспомнил Лину. Обернулся к окну. По стеклу текли дождевые слезы, оставляя черные, извилистые дорожки. Там расплывчато отражалось его лицо и лихой чуб, закинутый на мех кубанки. Он поправил чуб и презрительно сощурил глаза.
Но тут рядом с ним возникло еще одно лицо, и чья-то рука ударила его по плечу. Мишка обернулся. Перед ним стоял друг по лесопункту, тоже шофер Гриша Петров, с которым он не видался с тех пор как покинул леспромхоз. Гриша сказал, что он только что вернулся в город из дому, где проводил каникулы.
Мишка пренебрежительно плюнул окурком:
— А меня начальник Бумстроя, Корнев, помнишь? Ну вот он. Зовет к себе на работу. Поеду, погляжу, как там разворачиваются. Если жизнь подходящая, может быть, и останусь. Нам к северу не привыкать. Ну, а ты как?
Гриша сказал, что у него вышла книга.
— Врешь! — не поверил Мишка.
Тогда они подошли к книжному киоску. Купив книгу, Гриша написал на ней: «Другу моему, таежному шоферу от автора». Принимая подарок. Мишка все еще не мог сообразить, что же это происходит, — перед ним стоит живой писатель и запросто разговаривает с ним о всяких делах. Надо прямо сказать, книг он прочел немного, а если по правде, то совсем мало, и по своей малой грамотности считал писателей существами если не вовсе мифическими, то вполне недоступными.
Через неделю он уже работал на тракторе. Жить определился в холостяцкое общежитие. Выдавая ему постельное белье, комендант общежития Клавдия Ивановна предупредила:
— Ну, гляди, чтобы все по-хорошему, без глупостей, антисанитарные правила соблюдай, а то у меня скоро загремишь. Я за свои последствия не отвечаю.
Мишка спросил:
— Что это вы, не узнавши человека, сразу и сурьезничаете?
— То и сурьезничаю, что не знаю, какой ты есть!
— Я веселый.
— Оно и видно, — низким голосом протянула Клавдия Ивановна, — сто чертей в тебе сидят без одного.
Она закурила и, засовывая обгорелую спичку в коробок, разрешила:
— Ну, располагайся.
Часть третья
НАВСТРЕЧУ ЛЮБВИ
Письма от Виталия Осиповича приходили не часто, и Женя привыкла к этому. Она ко многому привыкла, и одно только всегда по-новому волновало ее, принося радости или разочарования, — выход на сцену. К этому привыкнуть нельзя, хотя невозможно себе представить ничего более однообразного, чем выход в одной и той же роли.
Всякий раз приходилось надевать то же платье, что и в прошлый раз, так же красить лицо, делать строго определенное количество шагов, повторять одни и те же слова — все очень Однообразное, заученное, наигранное. Но каждый раз она по-новому переживала все это заученное и кажущееся однообразным.
В чем тут дело, она не могла понять и никто не мог объяснить.
Вероятно, это как листья одного дерева — все они одинаковые, но нет ни одного похожего на другой. Хоть тысячу листиков перебери.
Это был ее первый сезон. После окончания студии Женю сразу закрепили за театром. Но с ролями не спешили. Ей по-прежнему приходилось подвизаться на тех же второстепенных и третьестепенных ролях, что и раньше, когда она еще только училась.
Во всем, как она понимала, был виноват ее возраст. Некоторым почему-то кажется, что двадцать пять лет — детский возраст. Вот когда вам стукнет сорок, тогда дадут сыграть что-нибудь вроде Ларисы или Джульетты. А пока можете любоваться на заслуженную Костюкович. Ей уже давненько исполнилось сорок. Но она, пока жива, не допустит Женю к настоящим ролям.
К этому Женя тоже привыкла.
Ее несомненный, теперь уже всеми признанный талант, все ее внешние данные, и ее уменье петь и танцевать, наконец, скажем прямо, ее красота — все бледнеет перед упорством Костюкович.
Ничего. Переживем и это, дорогие товарищи!
Но вдруг получила письмо, полное горячей тоски. Виталий Осипович пишет: «Не могу жить без тебя. Хочется бросить все и приехать. Но нельзя — сейчас начинается…» Женя добросовестно и очень придирчиво прочла перечень забот, которые вцепились в любимого. Ни одна из них, конечно, не заслуживает того, чтобы можно было жертвовать для нее любовью. Не в этом дело.
Дело в долге. Его долг работать и любить ее. Ее долг любить его и работать. В этом вся разница.
Женя потихоньку, чтобы не разбудить подруг, оделась и вышла из общежития. Снег почти везде сошел. Асфальт блестел под фонарями. Прошел запоздалый трамвай, с треском высекая из мокрого провода длинную зеленую молнию. Над путями висела жестяная табличка с надписью «листопад».
Женя улыбнулась. Почему листопад, если сейчас — весна. Ну что же, если ему нельзя приехать, то приедет она. Она все может.
Весна, а жестянку эту с «листопадом» какие-то хмурые дяди нарочно не сняли, чтобы люди даже и весной вспоминали об осени, чтобы никогда не было полного счастья.
Вызывающе глядя на жестянку, которую походя трепал Легкий весенний ветер. Женя бесповоротно решила:
— Поеду.
В театре ее отпустили на месяц, и она поехала в город, который пока еще не имел даже права называться городом. Рано утром она высадилась на маленькой станции с веселым солнечным названием Весняна.
Отсюда начиналась ветка на бумкомбинат. Поезд мог пойти через час, через день, через неделю. Расписания не существовало, так как и сама ветка пока существовала не официально, хотя по ней уже переброшены на стройку тысячи тонн материалов и оборудования.
У Жени неспокойно застучало сердце. Да, это была та самая станция, где работала она все трудные военные годы, и, кажется, ничего здесь не изменилось с тех пор, как она уехала отсюда. Ничего не изменилось, но все как-то окрепло, прочно утвердилось на своих местах, из временного стало постоянным.
Вот здание станции. Тогда здесь была дощатая будка, наскоро сколоченная и поставленная среди мховых кочек, а теперь утвердился прочно срубленный очень красивый дом. Над его потемневшими тесовыми башенками шумят вековые сосны и роняют на красное железо крыши сухие иголки, и все это придает станции такой прочный, бывалый вид, словно она не менее стара, чем эти величавые сосны.
Но Женю не проведешь. Она помнит даже, как приходила сюда на субботник копать ямы и ставить сваи, на которых стоит вот этот перрон.