Очень скверно было у Мишки на душе.
Покончив с ужином, они вышли покурить во двор. Стоя около двери. Мишка слушал неторопливую речь хозяина:
— Ты эти свои замашки брось. В тюрьме не сидел, ну и не стремись туда. Какую тебе обиду сделал Иван Козырев? Ладно, не хочешь — не говори, это твое дело. Кстати, налетать на него не советую. Ростом он пониже тебя, но если размахнется, то уж не обижайся — мало не будет. Да и друзей у него много. Во всяком промахе виноват прежде всего ты сам. Виноватых не ищи на стороне. Понял? И запомни навсегда. Где работаешь-то?
Узнав, за что обиделся Мишка на Виталия Осиповича, Комогоров на минуту задумался.
— Да, Виталий Осипович умеет человека прижать. А ты не обижайся, у него работа потяжелей нашей. Ты не думай, что если он начальник, то ему жить легко. Это, учти, тяжелая должность быть начальником.
Мишка слушал неторопливую речь Комогорова и думал, что этому человеку, наверное, легко живется на земле. И не только потому, что он силен и, по-видимому, очень здоров, но, главное, потому что он знает, как надо жить. Все у него ладно, и на словах, и на деле.
За окном, завешенным белой занавеской, быстро двигался силуэт маленькой женщины. Оттуда доносились приглушенные ребячьи голоса, очевидно, Аннушка укладывала спать близнецов.
Мишке и прежде приходилось бывать в семьях своих случайных друзей, но никогда не испытывал он такого острого чувства одиночества, такой тоски по неведомому теплому дому, как сейчас. Не понимая, в чем тут дело, откуда взялись такие мысли в его мятежной голове, он попытался отмахнуться от них, но не смог. Это было удивительно. Он подумал, что, наверное, такие мысли приходят с годами.
Как бы подслушав его, Комогоров спросил:
— Тебе, Михаил, годов-то много?
— Много. Двадцать шестой.
— А родные есть?
— Нет, наверное. Отец из цыган, говорят, был. В детском доме так меня и звали цыганенком.
Положив тяжелую руку на Мишкино плечо, Комогоров с неожиданной строгостью сказал:
— По годам тебе Михаилом Назаровичем называться надо. А ты все — Мишка. Не заслужил, значит? Рабочего авторитета не заслужил? Ты вот на Ивана Козырева зуб имеешь, а он, двадцати ему не было, уже знатным каменщиком стал. Ванькой такого не назовешь. Язык не повернется. Под его началом старики ходят. Понял? Тебе мой совет, — я тебя старше, — ты слушай: держись за одно место. Полеты эти брось. Помощь нужна — приходи, помогу. Дорогу знаешь. В яму только, гляди, не попадай.
ЖЕНЯ ДОМА
Утром Виталий Осипович сказал:
— Я задержусь сегодня, Женюрка, а может быть, и совсем не приду обедать. Ты не переживай. Служба такая.
— Хорошо, — ответила Женя и подумала: «Скажет, почему задержится, или нет?»
Он не сказал и даже поцеловал ее как-то рассеянно, думая, наверное, о том деле, которое не позволит ему сегодня забежать домой на какие-нибудь десять минуток. Женя горько улыбнулась: и это, товарищи дорогие, называется медовый месяц.
— Ты бы мог вместо меня сейчас поцеловать что угодно. Дверь, например. И, я думаю, не заметил бы. Такой поцелуй отсутствующий.
Он бросился к Жене, роняя по пути плащ, планшет, фуражку… Подняв Женю на руки, стал целовать губы, щеки, волосы. В перерывах между поцелуями он кричал, задыхаясь:
— Не будем мелочны, Женюрка моя. Будем выше мелких обид. Ведь я же тебя отчаянно люблю.
Она устало прильнула к его груди, слушая, как напряженно стучит сердце, и ей стало хорошо, так хорошо, что захотелось не отпускать его от себя.
— Обещаю тебе, — томно сказала Женя, — обещаю: здесь я всегда буду мелочна. Каждый твой взгляд замечу, каждый шаг. Все до капельки высмотрю и не все прощу. Вот так.
Виталий Осипович опустил Женю на пол. Ей казалось, что пол мягко и плавно покачивается под ней, но муж стоял против нее, держал ее за плечи крепкими, надежными руками, заглядывал в ее глаза и говорил веселым голосом:
— Нельзя так. Нельзя замечать все до капельки. Ты же умная, не мелочная. И у тебя есть опыт многих поколений: образцы художественной литературы. Там все сказано, как надо жить, чтобы не впасть в ошибку. Семейный конфликт начинается именно с пустяков, с мелочей. Жена недовольна занятостью мужа — вот уже и начало семейной драмы. А нам с тобой наплевать на это. Мы не такие!
— Ну, хорошо, — согласилась Женя. — Тогда пообедаем в столовой кто когда сможет. Я позвоню Лине, чтобы она тебя прогнала в столовую. Меня до обеда тоже не будет дома. А может быть, и до вечера…
— Субботник? Где? — спросил Виталий Осипович, поднимая с пола свой плащ.
— На бирже, — ответила Женя. Она подняла фуражку и, надевая ее на голову мужа, вздохнула: — Я тебя совсем мало вижу.
Он снова привлек ее к себе и поцеловал, теперь уже по-настоящему, как и полагается любящему мужу. С порога он вдруг сообщил новость, с таким видом, с каким можно было бы сказать: «А на улице-то сегодня дождь»…
— Скоро на бирже хозяин будет. Приезжает Тарас. Письмо вчера получил. Тебе привет…
— И ты молчал целый день! — возмущенно воскликнула Женя. — Наш Тарас!
— Да, — ответил Виталий Осипович, не замечая Жениного возмущения. Перекладывая плащ с руки на руку, он по всем карманам разыскивал письмо. Попутно он сразил Женю еще одной новостью:
— Тарас-то, представь себе, женился.
— На Марине?
— Нет, ее зовут, кажется, Людмила, или вообще Анна. Он застегнул планшет, где тоже не оказалось письма, и, пообещав прислать его с кем-нибудь, ушел.
Дверь захлопнулась. Женя резким движением дважды повернула ключ. Фыркая, как рассерженный котенок, она возмущенно сказала:
— Так вам всем и надо!..
Это относилось к Тарасу и Марине, проворонившим свое счастье, к мужу, который совершенно не умеет быть счастливым. Счастье надо искать, за него надо бороться, беречь его надо. Каждая минута счастливая драгоценна и так же невозвратима, как прожитый день. Берегите свое счастье, дорогие товарищи!
Женя подошла к окну и с третьего этажа смотрела, как муж пробирался по деревянным мосткам и кучам глины и песка, наваленным между недостроенными домами. Все встречные здоровались с ним, он отвечал на приветствия, иногда подзывал кого-нибудь, и тот, кто был ему нужен, торопливо догонял его и некоторое время шел рядом, выслушивая приказания.
Виталий Осипович шел неторопливой, твердой походкой. Шел хозяин вершить свои хлопотливые дела.
Все, что видно из окна, и многое, чего не видно, подвластно ему. Вот эти пламенеющие на заре свежие стены с пустыми прямоугольниками окон, и ажурные мачты кранов, и машины с грузом оранжевых досок, и многочисленные фигуры людей на стенах домов и на изрытой земле — все это повинуется ему, его твердой воле.
Во всем этом тоже есть свой смысл. Здесь Виталий Осипович хозяин своего счастья, здесь он ищет, борется, творит. Это Женя отлично понимает. Она — человек труда, но никогда, ни за что на свете она не согласится жить только тем счастьем, которое дает труд. Мало этого для человека! Труд теряет всякий смысл, если нет личного счастья или хотя бы отдаленной надежды на него. Счастье труда и счастье любви нераздельны, и зачем тогда жить на свете, если любимый человек предпочитает одно какое-нибудь счастье другому.
— Не будем мелочны, — сказала Женя. — Мы оба не будем мелочны и не будем придираться к какому-то там отсутствующему поцелую и забытому письму. Мало ли что бывает в семейной жизни.
Она часто говорила сама с собой, но так, как будто говорили они оба или даже говорил он один и за себя и за нее. И ее очень радовала такая власть над ним, и его необременительная власть над ней. Она только что научилась говорить МЫ. Не Я и ОН, а — МЫ! И это новое положение наполняло ее гордостью и придавало необычайную силу ее словам и поступкам.
— Не будем ссориться по пустякам. У нас столько дел! У нас столько неприятностей. Все может быть, все может случиться, и мы еще не привыкли к тому, что у нас есть жена, которая не только создает нам нормальную жизнь, но еще и переживает вместе с нами все наши неприятности. Мы этого ничего не знаем. Мы привыкли к холостой, бросовой жизни. Мы даже не догадываемся, что жена переживает оттого, что не всегда мы жалуем ее откровенными разговорами, что чаще всего ей самой приходится догадываться, чем озабочен муж. Мы еще не знаем по-настоящему, что такое жена, подруга жизни, самый близкий человек на свете. Вот, подожди, на днях я уеду, и ты останешься один. И тебе и мне будет очень тоскливо. Но это ненадолго. Это заставит нас быть внимательнее друг к другу.