— Не пришло в голову. Где все?
— Прошли, пропустили их мусульмане.
— А тебя послали меня искать. Зря. Кто не может справиться собственными силами, тому и жить не стоит.
— Собственных сил никому не хватит. Пропустят мусульмане и нас, если ничего не изменится.
Видо подхватил Байо под руку. Они посмотрели друг на друга, и им показалось, что теперь у них есть почти все, что нужно, — дорога, проход, общество и то неведомое, что называют одним словом: «будущее».
«В одном слове, — подумал Байо, — заключена порой целая бесконечность. И человек, в сущности, такая же неведомая и непризнанная бесконечность: когда его нет, то кажется, будто все пусто и бессмысленно, а стоит ему появиться — все проясняется и обретает смысл. У меня и этого «Легче легкого» было и раньше что-то общее: пришли мы с противоположных концов, я — от былого богатства, он — от вечной нищеты, и с удивлением обнаружили, что люди одинаковы и тут и там, что они братья, разлученные родичи, несчастные дети, что давно бродят по свету в поисках счастья для себя и других. Похоже, что мы нашли к нему путь и скоро обретем его, если вот так с противоположных концов идем навстречу друг другу».
— Глаза у тебя мутные, — сказал Видо, — словно ты все время нырял.
— Твои тоже ничуть не лучше.
— Правда?
— Это от солнца, никогда так не было. Боюсь за Видрича.
— Они пойдут к Лиму.
— К Лиму не пройти — там шоссе и милиция.
— Может, встретимся с той стороны.
— С какой стороны?
— Когда через Орван перевалят. Чего ты удивляешься?
— Не знаю, — сказал Байо, уже думая совсем о другом. — Может быть.
«Все как нарочно, — подумал он про себя, — и снег, и солнце по-сумасшедшему сияет. Будь туман, или дождь, или хотя бы облака, как вчера и как все последнее время, день был бы покороче и кому-нибудь, может быть, и удалось бы остаться в живых, а так вряд ли. В сущности, если разобраться, то больше всего виноват я! И вечно так — мстит мне какой-то поганый черт. За то, видно, мстит, что я не знаю его нрава и законов, но незнание не оправдывает, напротив… Выбрал землянку у Поман-воды, а она оказалась самой сырой; согласился на диверсию с расчетом, что снег не выпадет, а он выпал; предложил встретиться на Софре в случае внезапного нападения, а у самого нет сил подняться на гору. Из-за меня люди вовремя не поднялись, из-за меня не смогли вовремя пробиться. Сомневаюсь, чтоб нам удалось собраться, плохо наше дело, упустили время — теперь и дохнуть будет некогда, а не то что собраться. Разве только там, где нет ни правых, ни виноватых…»
У подножья Софры все еще стреляют, сверху никто не отвечает. Чаще всего выстрелы одиночные: расстреливают пни, которые кажутся подозрительными, призраков, которые из-за них выглядывают. Со страхом ступают облавщики по земле, на каждом шагу им чудятся землянки, и они криком стараются прикрыть страх и вселить его в своих врагов. Иногда заговорит сразу с десяток винтовок, словно и в самом деле что-то обнаружили, взяли на прицел и уничтожили. Поднимается травля.
— Вон он, вон рыщет. Ну вот и допрыгался!
Другие из оврага спрашивают:
— Что, пристукнули?
— Сейчас, сейчас, не торопись! В ушах зазвенит, когда заденем. Вот перебью хребет, не придет больше на ум резать провода!..
— Смотри лучше: следы показывают, что они двинулись туда.
— Ну теперь ему родной матери не видать.
— Все врут, — сказал Видо. — Шумят для виду.
— Плохо, что следы.
— Они сейчас перемешались, не поймешь, где наши, где ихние. А кричат и шумят потому, что думают, мы разбрелись.
— Так мы и в самом деле разбрелись — на три стороны!
— Соединимся, наши будут ждать.
— Не уверен, разумно ли это?
— И я не уверен. Самое разумное — пусть будет, как будет!
Пока в долинах горных ущелий Уки и Поман-воды перекликаются и дерут глотки крикуны — одни, чтобы отличиться, другие, чтобы открыть коммунистам, в каком направлении они идут, — небольшие группы молча расходятся в засады. Поднялись на Рогоджу, подошли вплотную к позициям мусульман, засели в кустах и ждут. Одну из таких групп Видо заметил, прежде чем она вошла в укрытие. Он подал знак Байо не выходить на полянку и вернулся к нему. Их выдала закачавшаяся ветка, а может быть, увидели так и окликнули:
— Эй, кто там?
— Второй взвод, — сказал Видо, чтобы выиграть время.
— Чего ж убегаете, коли второй?
— Не знаем, кто вы такие?
— Врешь, мать твою коммунистическую так!.. Сейчас узнаешь… — крикнул кто-то и выстрелил.
Открыли стрельбу и другие, посрезали у них над головами ветки и принялись сзывать на помощь разбредшихся товарищей: