Несколько дней он ходил совсем разбитый. Однажды вечером, когда он вошел в камеру Димитрова, чтобы забрать миску, болгарин неожиданно остановил его и поинтересовался, что с ним, отчего последнее время он такой задумчивый. Клуге изумился — он никак не ожидал, что кто-то может обратить внимание на его настроение. Они разговорились — о службе, о дежурствах, о жалованье. Старик отвечал неохотно, но не спешил уйти. И тогда Димитров сказал:
— Извините за любопытство, Клуге, мне хочется вас кое о чем спросить. Вы мне кажетесь порядочным человеком, и я что-то не понимаю, почему вы взялись за столь неблагодарную и даже, простите, не совсем чистую работу.
Клуге вздрогнул, ему захотелось немедленно выйти, но то ли его остановил чистосердечный тон, каким был задан вопрос, то ли оттого, что на душе было тяжело и некому было поведать свои думы, он как-то разом обмяк и принялся рассказывать о себе — о войне, о женитьбе, о маленькой мастерской, разоренной в годы кризиса. Под конец не сдержался и, чуть не рыдая, заговорил о самом большом своем горе — о Ренате.
Димитров слушал внимательно, с пониманием. Когда старик кончил, он с чувством неловкости сказал:
— Извините меня, я не знал о вашем несчастье… Уверен, что не любовь к форме привела вас сюда, — понимаю, вы хватили лиха в годы войны. Но все дело в том, Клуге, что для честных и сознательных людей этого недостаточно. Не следует ни на миг забывать о том, что пусть не по своей воле, но тем не менее человек при этом остается защитником строя, несущего народу столько бед.
Надзиратель с тревогой оглянулся и, пятясь к двери, произнес излишне громким голосом:
— Прошу не вести со мной политических разговоров, господин Димитров… Вам постоянно меняют надзирателей, а вы все за свое.
И тогда послышался тихий, сердечный смех:
— Хотите, признаюсь вам кое в чем, Клуге? Ваше начальство не отличается особой дальновидностью. Существует опасность, что, пока я здесь, я сумею проагитировать весь низший персонал тюрьмы.
Пораженный и еще более испуганный, Клуге обернулся, но лицо Димитрова вновь стало серьезным. Он подошел к надзирателю и в упор посмотрел на него своими черными глазами.
— К вам это не относится. Вы отлично разбираетесь во всем, и я не вижу необходимости вас агитировать.
И старик снова почувствовал себя странным образом обезоруженным этими словами. Он не помнил, долго ли находился потом в камере и о чем они говорили, но когда вышел, сердце обволакивала мягкая, приятная теплота.
Он направился к дежурному офицеру Вальтеру и тихо постучал в дверь.
Через мгновение он стоял навытяжку перед молодым краснолицым лейтенантом с короткими волосами в мелких кудряшках. Лейтенант сидел за письменным столом и рылся в какой-то папке. Рядом, на листке исчерканной промокательной бумаги, лежала блестящая черная кобура с пистолетом.
— А, старик, вы-то мне и нужны! — сказал лейтенант. — Пропасть дел с самого утра. Есть новые распоряжения, касающиеся и вас… Что это? — спросил он, заметив в руке надзирателя письма.
— Это посылает заключенный из сорок седьмой камеры.
— Кто, кто? — спросил, подавшись вперед, дежурный офицер. — Из сорок седьмой? Уж не тот ли… поджигатель?
Клуге отвел взгляд.
— Его оправдали, господин лейтенант… И по радио сообщили.
Вальтер выкатил глаза, лицо его приобрело свирепое выражение.
Он поднялся из-за стола, перепоясался ремнем и принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы галифе.
— Оправдали! Лишь, такие, как вы, могут сразу поверить в невиновность величайших преступников. Не спешите, милейший! По этому вопросу еще не сказано последнее слово! — Он приподнялся на носках и сквозь карман сделал левой рукой чисто мужской жест. — Кстати, именно сегодня мною получен приказ полицай-президента перевести Димитрова на особо строгий режим. А вы мне рассказываете, что оправдали… Мне давно следует побеседовать с вами по некоторым вопросам. Как видно, по части политического образования у вас серьезная недоработка… Дайте-ка сюда эти письма! Кому они, говорите?
— Одно — председателю суда, а другое…
Дежурный презрительно скривил губы:
— А фюреру нету?
Он опустился на стул и, вынув письма из конвертов, небрежно швырнул конверты в сторону.