И вот тут, в ресторане, она впервые с удивлением открыла, что праздное вольнодумство не доставляет ей удовольствия. Она почувствовала какую-то странную тоску от этих бесконечных политических споров и мудрствований, свидетельницей которых ей довелось быть в последние две недели, находясь в обществе Пьера и его приятелей-журналистов. Вспомнив о них, она даже внезапно испытала состояние душевной умиротворенности с оттенком смутного чувства вины.
— Вы увидите их в обед, — произнесла она с мечтательной улыбкой. — Уверена, что они понравятся вам.
В тот же миг она поймала его откровенный, несколько беспокойный взгляд, и сердце ее сладостно дрогнуло. «Это ему неприятно, — мелькнуло у нее в голове. — Хоть он и умеет скрывать свои мысли, а этого скрыть не сумел!..»
С видимым удовольствием она отпила немного коньяка и осмотрелась. Ресторан уже совсем опустел. Горное солнце щедро лило яркий свет сквозь широкие окна. Марта сразу почувствовала себя счастливой — они здесь вдвоем, а до обеда еще много времени.
— Вы останетесь до вечера, Вольф? — спросила она разнеженно, медленно скользя взглядом по его лицу.
— К сожалению, это невозможно, — ответил он и пустился в какие-то длинные и скучные объяснения.
Она слушала его рассеянно — главное было понятно: он уедет. Рассматривала его смуглое лицо с четко очерченными губами и невольно сравнивала его с теми молодыми мужчинами, что последнее время вертелись возле нее. Ни один из них не мог даже отдаленно сравниться с Вольфом привлекательностью и мужественностью… И вновь ей показалось, что он похудел и устал, и она вдруг прервала его:
— С вами что-то случилось, Вольф, и случилось важное, непредвиденное… В чем дело? Вы обещали рассказать все!
Он потянулся к сигаретам.
— Ничего особенного, Марта. За исключением того, что скучная служебная командировка в Мюнхен позволила мне повидать вас.
И вновь она почувствовала, как теплая волна прокатилась в груди. Могла ли она ранее допустить, что станет столь чувствительной к каждому его доброму слову. И только сейчас Марта поняла, как ей не хватало его все те пятнадцать дней, что прошли в разлуке… Собственно, долгие разлуки лучше всего проясняют суть вещей… А разве для нее все уже ясно? Сердце Марты билось учащенно, и на какое-то мгновение она испугалась, как бы он не прочел ее мысли, но тут же усмехнулась с иронией. «Если не выдашь себя взглядом и жестом, то остаются еще мысли, которые можно прочесть!» И она решила быть сдержанной и холодной, чтобы не дать Диксу повода сделать заключение о легкой победе…
— Впрочем, и вы как будто намеревались рассказать мне что-то интересное, — с теплым тембром голоса Вольфа до нее долетел ароматный запах его дорогих сигарет. — Или вы позабыли, о чем обещали по телефону?
— Нет, не забыла, — сказала она, оставаясь все еще какой-то задумчивой. — Это, в самом деле, было большое переживание, и оно запомнится на всю жизнь… Знаете, я присутствовала на последнем заседании Лейпцигского процесса!
В изумлении он широко открыл глаза.
— Вы — на Лейпцигском процессе? Ради бога, зачем это вам нужно?
Его удивление было настолько искренним и непроизвольным, что Марта не нашла возможным оскорбиться.
— Папа достал мне пропуск, и я пошла. Ужасно сожалею, что не ходила на процесс с самого начала. Но и того, что я услышала в последний день, вполне достаточно.
Наступило короткое молчание. Дикс с преувеличенной тщательностью допил свой коньяк и с интересом смотрел на нее.
— Да, и что же?
— Не могу воспроизвести того, что говорилось там, да это не столь важно. Для меня более интересным оказался сам человек, а не его слова. Я говорю об этом болгарине… Димитрове. Вы его знаете?
— Нет, откуда мне его знать?
— Жаль! Это необыкновенный человек. Никогда не предполагала, что в наши дни мужчины его возраста могут быть такими темпераментными и бесстрашными. Слушая, как он высказывается против властей и нацистов… простите, Вольф, вы ведь еще не вступили в партию, не так ли?.. И как тонко издевается над прокурором и председателем суда, я несколько раз вспоминала о вас… Да, да, поверьте. Мне показалось, что у вас много общего с этим болгарином, Вольф, — та же смелость, с которой вы высказываете непривычное или не угодное окружающим мнение. — Встретив его изумленный взгляд, она наклонила голову и смущенно добавила. — Мне не забыть, что вы сказали Герингу в присутствии ошеломленных помощников, когда тот сообщил о вашем назначении на пост директора полиции.
Да, она действительно часто вспоминала этот случай, о котором узнала от других людей и который произвел на нее такое сильное впечатление. Марта живо представляла себе огромный кабинет нового прусского министра, видела нацистов, застывших подобно истуканам вдоль стен, и самого Дикса — в элегантном штатском костюме, — стоящего в непринужденной позе перед бюро, может быть, даже с сигаретой в руке. Геринг уведомляет его о назначении на высокий пост и через секунду со свойственным ему цинизмом бросает: