Они с облегчением вздохнули, он это понял, почувствовав, как дрогнули их руки, и в тот же миг решил, что не имеет права вводить их в заблуждение и поддерживать в них призрачные иллюзии.
— Не исключено, однако, что нас подымут ночью, — добавил он тихо и тотчас пожалел об этом.
Танев и Попов замерли, явно пораженные этими словами. До прибытия в тюрьму они не произнесли ни слова и лишь изредка вздыхали, как дети. А когда шли пустым коридором и шаги их тревожно зазвучали в ночной тишине, Танев приблизился к Димитрову и прошептал:
— Я рассчитываю на тебя, Георгий! Что бы ни случилось, мы должны быть вместе!..
«Не следовало их пугать! — думал он сейчас, сидя перед пустым столом, подперев голову руками. — Особенно теперь, когда я мало чем могу им помочь. Как странно я изменился за последнее время!»
Первые признаки этого необычного, незнакомого состояния обнаружились у него дней пять-шесть назад. В течение всего процесса он чувствовал себя собранным и бодрым, не мог заниматься ничем иным, кроме судебного дела. И вот после заключительного заседания он все чаще стал ловить себя на том, что в мыслях беспрестанно обращается к прошлому. Это были отрывочные, бессвязные, навевавшие легкую грусть воспоминания о неосуществленных мечтах, о людях, которые не сыграли сколько-нибудь существенной роли в его жизни, но оставили в сердце легкую тень тоски и сожаления. Он пытался бороться, но эти видения появлялись вновь и все более властно овладевали им, особенно по ночам, когда повышалась температура, — бронхит никак не проходил. Он старался гнать от себя ненужные воспоминания, но никак не мог освободиться от их обезоруживающего плена, который нес с собой запретную, но сладостную лень… В последнюю ночь он видел во сне Любу. Но, к своему удивлению, он не испытал знакомой боли, смешанной с постоянно терзавшим его чувством раскаяния, боли, которую он испытывал каждый раз, когда в мыслях обращался к памяти покойной жены. Его охватывала совсем другая, тихая, спокойная печаль, словно он грустил о каком-то чужом человеке иди же думал о чем-то случившемся очень давно.
Димитров передернул плечами. Холодные, голые стены камеры еще больше усилили чувство одиночества и тоски… Если бы на столе лежали книги, а перед ними ручка, пожалуй, все было бы по-иному. Ему захотелось раскрыть чемодан, достать кое-что из вещей, но он не нашел в себе сил встать… Вероятно, у каждого человека есть вполне определенный запас таких сил для сопротивления, для полемики. Это как резерв витаминов, которые поддерживают жизнедеятельность организма. Весной этот запас исчерпывается, и тогда наступает усталость, апатия, безволие… «А, может, это не что иное, как реакция, вызванная перенапряжением, естественная разрядка организма, и все скоро пройдет», — старался он внушить себе эту утешительную мысль, но она не проникала в глубину сознания, а лениво витала где-то около, как бывает во сне. Неожиданно ему подумалось, что даже смертельная угроза, вполне реально нависшая над ними, не может вывести его из состояния равнодушия. Он предельно ясно понимал, что если Геринг вздумает осуществить свое намерение, то ему не найти более подходящего момента, чем эта ночь. Димитров представил себе густой пограничный лес, куда их доставят под предлогом высылки из Германии, и неожиданный залп из темноты. Но как все прочие мысли в последнее время, эти, тоже, казалось, относились не к нему лично, а к другим, незнакомым людям, за которыми он словно наблюдал издалека…
«Я болен!» — подумал он снова, бросая вялый взгляд по сторонам.
Вид камеры с ее невзрачной обстановкой настойчиво побуждал взять себя в руки. Он еще ниже склонил голову, уперся подбородком в грудь. Было тихо, вокруг не раздавалось ни звука, словно жизнь замерла навсегда.
И вдруг в бездонной пропасти этой гнетущей пустоты появилась точка опоры. Это был звук — частое и очень живое тиканье.
Димитров широко раскрыл глаза, словно впервые слышал подобный звук. Сунул пальцы в нагрудный карман жилетки и вынул круглые турецкие часы. Теперь их стук усилился, как бы стал чаще. Он снял часы с цепочки и положил на голый стол. Потом встал и, подойдя к кровати, лег, завернувшись в макинтош. Его бросало в жар, голова пылала, но, несмотря на это, он испытывал странное чувство, что уже не одинок в этой камере.
2.
Ночью он спал глубоким, мертвым сном, а когда проснулся, почувствовал себя не отдохнувшим, а истерзанным, словно всю ночь не смыкал глаз.
И все же вместе с дневным светом неприметно в сердце вливалась смутная бодрость. Он встал, поразмялся, распаковал чемодан и развязал книги. Ни о чем определенном он еще не думал, старался физической работой отвлечь себя от пока неясных, но полных тревоги мыслей. Он знал твердо одно — теперь необходимо вооружиться терпением, беречь силы для новых испытаний, возможно, более тяжелых, опасных и длительных, чем те, что позади. Он старался внушить себе эту мысль и в то же время в глубине души был уверен, что не сможет преодолеть смертельную усталость и стать таким, как был неделю назад…