— Думаю, что да! — ответил Дикс.
На несимпатичном лице Галлахера появилось хитрое самодовольное выражение.
— Такое правительство уже существует, господин Дикс, — сказал он, посматривая на Дикса с подчеркнутой благосклонностью.
Дикс недоуменно повел бровями.
— Вот как? Не знал… Какое же именно?
— Советское. Я узнал об этом два дня назад лично от русского посла в Берлине.
Дикс несколько театрально развел руками.
— Вот уж никак не ожидал, что вы меня поставите в тупик.
Вокруг засмеялись полуучтиво, полуоблегченно, а молодые люди, не найдя, что возразить, вскоре молча отошли.
Тогда Галлахер заговорил о большом размахе борьбы в защиту Димитрова, которая велась по всему миру и активнее всего во Франции и Англии. Он рассказывал спокойно, но живо, образно, называл имена известных людей науки и искусства, приобщивших свои усилия к мощной международной кампании, приводил цифры о количестве митингов и демонстраций протеста. Дикс заметил, что Додд слушал его внимательно, время от времени кивая головой, тогда как его жена, устроившись в шезлонге, подставляла лицо под последние лучи солнца. Диксу подумалось, что она, должно быть, не слушает разговора, но каково же было его удивление, когда он услышал ее слегка взволнованный голос.
— Мне бы хотелось познакомиться с этим человеком. Полагаю, он будет интересен.
Словно только того и ожидавший, Галлахер принялся говорить о необыкновенных качествах неизвестного дотоле болгарина, о его исключительной интеллигентности и культуре, самообладании и чувстве собственного достоинства, поразивших не только его друзей, но и врагов. «Сейчас вспомнит о Геринге!» — с досадой подумал Дикс, взволнованный тем, что происходило на террасе, и особенно нелепым совпадением между возложенной на него вчера задачей и сегодняшним разговором. Но Галлахер продолжал восхвалять качества Димитрова, и Дикс вновь почувствовал глухое раздражение.
— Вы, наверное, были знакомы с ним ранее? — спросил он.
Галлахер покачал головой.
— Никогда его не видел. И даже — позвольте признаться — как и многие в Америке да и в Европе тоже, не подозревал, что среди коммунистов могут быть такие замечательные люди. Выводы мои основаны главным образом на впечатлениях от этого процесса, но этого недостаточно. — И, несколько смущаясь, добавил с улыбкой: — Впрочем, едва ли мне нужно убеждать именно вас — вы наверняка присутствовали на процессе и имеете более яркое представление о Димитрове.
Дикс помолчал.
— Ошибаетесь, я не был там.
— Да-а… — поспешил заметить Додд. — Этим процессом занимались другие люди, Лео. Господин Дикс не имел с ними ничего общего.
— И слава богу! — отозвалась госпожа Додд, чье лицо теперь лишь на одну треть было освещено солнцем. — Чем меньше человек связан с подобными режимами, тем лучше… Думаю, пора уходить, Уильям.
Солнце совсем скрылось за зданием, и на террасе стало холодно. Госпожа Додд откинула одеяло и попыталась встать. Дикс смотрел на нее рассеянно и с некоторым запозданием догадался подать руку. Поднявшись, супруга посла с чарующим выражением лица и голосом ангельской невинности произнесла:
— Благодарю вас, мистер Дикс!.. Надеюсь, вы еще не начали проклинать ту минуту, когда решили прийти сюда. Будете ли вы в состоянии выдержать и обед в такой компании?
Додд рассмеялся добродушно, а Дикс энергично возразил против ее подозрений, заявив, что разговор доставил истинное удовольствие и что он готов помочь господину Галлахеру в его благородной миссии.
— А я бы вам посоветовала держаться в стороне! — прервала его госпожа Додд, семеня по широкой террасе…
Сразу же после обеда Дикс уехал. Марта проводила его до вокзала. Во время обеда он несколько раз встречал ее беспокойный взгляд, и это слегка озадачило его. Сердилась ли она еще на него?.. И вообще, что это такое — каприз или нечто иное, чего он пока еще не может уяснить?
По дороге к станции они молчали или же обменивались ничего не значащими фразами. Когда подошел поезд и пассажиры начали садиться в маленькие вагоны, Марта прижалась к Диксу и прошептала:
— Вы были чудесны, Вольф… Благодарю вас за все.
Он смотрел на нее в изумлении. Раздался гудок локомотива, и Дикс пробормотал в смущении:
— Я рад, если вы в самом деле…
Тогда она поднялась на цыпочки и быстро, но с большим чувством поцеловала его в губы.
— Позвоните мне в Берлин! — бросила она и, грациозно махнув рукой, исчезла в толпе.
Несколько секунд он остолбенело стоял на месте, провожая ее взглядом, потом, улыбнулся, повернул голову и, ухватившись за поручни, одним прыжком очутился на площадке вагона первого класса.