10.
Дни тянулись медленно, убийственно монотонно. Минуло рождество, но в тюрьме не произошло никаких изменений. Никто не приходил к Димитрову, писем не приносили, всячески затягивали исполнение любых его просьб. Время от времени он спрашивал Клуге, что случилось: не заболели ли все его начальники, а может, взяли да ушли разом в отпуск. Но в ответ старик лишь неопределенно покачивал головой и спешил уйти. Однажды наведался доктор проверить, как дела с бронхитом, но когда Димитров и ему выразил свое удивление и недовольство, Штайнер лишь презрительно отмахнулся — до Нового года все, должно быть, останется по-прежнему, в эти последние дни старого года трудились, как ослы, лишь такие, как он; умные люди давно отдыхали за городом или в шикарных горных отелях.
А Димитров по-прежнему сидел в одиночной камере, терпеливо ожидая окончания старого года. Он слишком хорошо понимал, что дело далеко не в этих нескольких полурабочих, полупраздничных днях. Гитлеровцы шли на всяческие проволочки, и, поскольку они так и не приняли никакого решения, время предпраздничных отпусков было им на руку. Вот почему Димитров не переставал направлять письмо за письмом по разным адресам. Он продолжал настаивать на незамедлительном свидании с близкими, требовал поместить его в одной камере с Таневым и Поповым. Еще в начале декабря письмо с подобной просьбой он послал Бюнгеру. Ответа не последовало… Писал он знакомым и друзьям в Советский Союз, Англию и Францию, писал письма короткие и пространные, и вскоре стопка бумаги и конвертов, принесенных Клуге, уменьшилась вдвое.
И все же это занятие не могло полностью поглотить его время. Оставались долгие часы, когда он невольно отключался от ежедневных забот, и воображение переносило его в давно прожитые годы.
Погода располагала к такому настроению. На второй день рождественских праздников повалил снег и шел не переставая три дня и три ночи. На тюремное окошечко как бы надвинулось густое облако, но в камере от этого стало светлее и вроде бы уютнее. Едва ли прибавили пару, но Димитров уже не столь жестоко страдал от холода: казалось, пушистая пелена снега, облепившего стекла, принимала его в свои объятия, согревала мерзнувшие пальцы.
И то ли вид этой бесконечной, покачивающейся за окном пелены, то ли само окно, наполовину засыпанное снегом, напоминали ему о чем-то родном и давно забытом, но так или иначе незаметно для себя он в мыслях переносился в мир своего детства. Он видел двор их маленького домика, оконные карнизы, покрытые чистым, нетронутым снегом, вспоминал особый свет в комнатах зимой и тепло очага, слышал голоса братьев, бегавших по улице. Но из многих впечатлений далекого прошлого сильнее всего в его сознании запечатлелось одно такое утро с обилием снега, чистым до боли в глазах, с чем-то тихим и кротким, что витало в воздухе и от чего хотелось быть бесконечно добрым.
Наверное, это случилось в дни рождественских каникул, потому что он видел себя в кухне: он стоял у окна и смотрел во двор. Вошел отец и принес половину поросенка, завернутого в толстую розовую бумагу. Подал жене и прежде чем выйти сказал, как всегда, глухо, неразборчиво: «Киро-портной нынче утром выплевал целую лохань крови…» Какая-то странная слабость разлилась по телу десятилетнего мальчика. Испуганный, потрясенный, он уставился на мать. Эту картину время до сих пор не стерло в его памяти. Мать застыла у стола, держа в руках пакет с мясом. После ухода отца дверь в их маленькую кухню осталась приоткрытой, и с улицы в дом волнами вливался холодный воздух вместе с белым, слепящим глаза светом. Георгий смотрел на мать, а та стояла посреди комнаты, вся облитая этим светом, в глубокой задумчивости, отрешенная. Именно тогда, в те короткие секунды, он почувствовал, как глубоко постиг ее душу и разгадал ее безгрешные светлые мысли. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами и с какой-то непонятной физической осязаемостью почувствовал, что они — это единое целое, что то, что испытывает он, в тот же самый миг испытывает и она, и что на всем белом свете нет другого человека, который мог бы откликнуться на только что услышанную новость так, как откликнулась она. Вот почему, когда, стряхнув с себя задумчивость, мать увидела его сидящим на лавке, она не сказала ни слова, а сняв фартук, вышла с мясом в руках. И Георгий уже знал, что она направилась в многочисленную семью бедного портного и что на обед у них самих будет лишь фасолевая похлебка да компот из чернослива.