— Рад за тебя… Нынче отпразднуешь два рождества.
— Смотри, как повезло! — Бабушка Парашкева засмеялась.
— Не веришь, что вернешься к рождеству домой? Мать сбросила с головы шаль и едва слышно вздохнула:
— Верю, Георгий. Одна надежда только нам и осталась.
И по этому вздоху, быстрым взглядам, которыми обменялись мать с дочерью, и особенно по внезапному молчанию, последовавшему вслед за этими словами, Димитров окончательно понял, что новости из Берлина были неутешительными и что Магдалена потому-то и казалась такой задумчивой и озабоченной. Он посмотрел на нее с приветливой улыбкой и спросил, что хорошего в столице. Умышленно придал голосу беззаботный тон — хотел ободрить сестру, если и в самом деле вести были неприятными. Но вместо Магдалены заговорила мать:
— Через неделю собираются тебя выпустить, Георгий. Так сказали Лине там, в… их управлении.
— Вот видишь, значит, можешь спокойно рассчитывать, что к рождеству будешь дома! — сказал он.
Лицо сестры еще больше помрачнело.
— Обещают, но как им поверить! Прямо-таки взъелись на тебя. Там на меня такими глазами смотрели, будто мы их ограбили… И все долбят, что недовольны приговором.
Он поинтересовался, с кем же именно встречалась Магдалена в Берлине и что ей конкретно пообещали.
— В министерство внутренних дел мы ходили с Бояном, — ответила сестра. — Попали к какому-то доктору Эрбе, секретарю. Он и сказал, что правительство еще не занималось твоим вопросом, но сразу же после Нового года примет решение.
— Ну, ничего, нужно подождать, — улыбнулся Димитров. — Как видно, здесь от рождества до Нового года никто не работает.
Но он заметил, что Магдалена, услышав эти слова, по-прежнему держалась скованно. Явно было сказано не все, и он уже стал догадываться, в чем дело.
— А в… посольство ходили?
Сестра сперва отвела взгляд, а потом посмотрела ему прямо в лицо:
— Послушай, брат, ничего не выйдет с нашим посольством! Посол не пожелал нас принять, а один из секретарей прямо сказал, что нечего зря терять время. И хотя вопрос еще не решен, по всему видно, что тебе не дадут ни паспорта, ни визы на въезд в Болгарию. — И, переведя дыхание, волнуясь и поглядывая искоса на тучного фельдфебеля, что, нахмурясь, важно сидел за столом, торопливо добавила: — Не пора ли подумать о советском подданстве?
И Магдалена обернулась к матери, ища у нее поддержки. Тогда бабушка Парашкева посмотрела на сына тем проникающим до самых глубин его существа взглядом, который издавна предназначала только ему и который без слов говорил все, что она думала и чувствовала. Димитров поразился. Он был уверен, что для матери важнее всего, чтобы он вышел из тюрьмы. Однако сейчас стало ясно, что в душе она хотела не только видеть его свободным, но и встретить на родине, дома, после стольких лет скитаний на чужбине… Так вот каково оно, материнское сердце — из дальних далей, сквозь толстые тюремные стены и снежные вихри оно отозвалось на странные и казавшиеся ему порой такими непонятными мечты и настроения, что владели им уже несколько дней. Лишь теперь, заглянув ей в глаза, он увидел, как там отразилось, будто в зеркале, его собственное внезапное стремление попасть в отчий край, и он с удивлением отметил, сколь глубоко в нем самом укоренилась мысль о родине.
Он положил руку Магдалене на плечо и сказал:
— Это мы всегда сможем сделать, сестра. Это наш последний шанс и притом самый надежный. Но сейчас, думаю, следует подождать. Пройдут праздники, тогда решим.
Краешком глаза он взглянул на мать: она в знак согласия кивнула быстро и как бы успокоенно, и тут он понял, что именно этих слов она и ждала от него.
11.
В сущности, в этих словах было немало истины. Легче всего было попросить политическое убежище в Советском Союзе. До ареста весной в Берлине он продолжительное время жил в Москве и в качестве болгарского политического эмигранта пользовался правами советского гражданина. Не представляло никакой трудности направить просьбу советскому правительству подтвердить эти права. Наверняка он получит скорый и положительный ответ. Но все же что-то удерживало его от такого шага.
С тех пор как Димитров получил ответственный пост в Исполнительном комитете Интернационала, он избегал ставить знак равенства между своей деятельностью и советским правительством. Подобное отождествление было чревато рядом неудобств и для советской стороны, и для самого Коминтерна. По той же причине во время своих заграничных поездок он отказывался от охраны, которую могли обеспечить ему советские разведывательные органы, стремясь не бросить и малейшей тени на авторитет международного коммунистического движения. В данный момент прямое и немедленное вмешательство Москвы в его судьбу могло бы поставить в невыгодное положение Советскую страну.