Явно воспользовавшись двухдневным нахождением прусского премьера в немилости, барон фон Нейрат поспешил назначить в своем министерстве совещание, на котором собирался обсудить подробности, касающиеся высылки Димитрова и его товарищей. И это совещание, на которое был приглашен и Дикс, должно было состояться четвертого января. Тем временем разнеслась новая молва о демонстративном примирении Гитлера с Герингом, и люди Нейрата пришли на встречу порядком-таки сбитые с толку. Дикс воспользовался этой ситуацией и сумел помешать принятию решения.
Он уведомил представителей министерства иностранных дел, что вопрос о Димитрове будет вынесен на обсуждение на первом же заседании кабинета и что, по всей вероятности, там возьмет верх мнение Геринга, согласно которому Димитрова следует отправить в концлагерь.
Во второй половине дня Дикс был вызван в кабинет своего начальника.
Геринг встретил его любезнее чем обычно. Он выглядел возбужденным и вместе с тем внутренне удовлетворенным. Высказав Диксу похвалы и благодарность за достойное поведение на сегодняшней «нелегальной» конференции, как он иронично назвал состоявшееся совещание, Геринг сел напротив Дикса возле низенького столика и поднес Вольфу коробку с сигарами.
Дикс был восхищен оперативной и точной информацией и развеселился, пытаясь отгадать, кто же из верных людей барона сообщил Толстяку подробности о совещании. Срезая элегантным ножичком кончик сигары, Дикс сказал:
— Письма, о которых шла речь в Мюнхене, я отправил еще до Нового года. Полагаю, что они уже попали в руки адресатов.
— Да, да, я видел одно из них, — кивнул небрежно Геринг. — Очень толково составлены.
Это было сказано каким-то рассеянным тоном, как бы умалявшим значение сделанного, что несколько озадачило Дикса. Неужели вновь завоеванное доверие фюрера отодвинуло на второй план все прежние притязания Геринга? Но, взглянув на него, Дикс тут же понял, что тот боролся со жгучим желанием рассказать о новогоднем инциденте. Дикс сознавал, что этого не избежать и что, вероятно, ради этого и вызвал его шеф: пройдет еще минута-другая внутренней борьбы, а потом со всей неудержимостью рухнет поток похвальбы, угроз и мрачных острот.
И, действительно, посмотрев на него долгим, испытующим взглядом, Геринг зашевелился в кресле и начал притворно бесстрастным тоном:
— Вы, разумеется, слышали о шумной новогодней неразберихе. Большинство поспешило записать меня в покойнички, и я теперь могу пересчитать их по головам. В числе немногих, кто, я был уверен, не оставит меня, были вы… — Он поморщился и бросил на него быстрый, неожиданно строгий взгляд. — Только не воображайте, что я считаю вас ангелом неподкупности. Просто мне слишком хорошо известно, что значу я для вас и какой шанс для вашей дальнейшей карьеры предоставил здесь, в этом кабинете, два месяца назад… Припоминаете?
Дикс невольно усмехнулся. Во второй раз за последнее время ему напоминали о том памятном дне, хотя и по совершенно различным поводам. Ему припомнилось волнение, с каким Марта говорила об этом случае, и он тотчас испытал в душе приятное чувство. «Надо бы ей позвонить, она, пожалуй, в недоумении, почему я молчу», — промелькнуло у него в голове. Он всегда удивлялся, каким образом девушке стала известна эта история. Впрочем, она знала ее явно лишь до половины, другая же часть знаменитого диалога, как видно, ей была незнакома…
Геринг тогда, действительно, спросил, не думает ли Дикс в данный момент, что он, Геринг, станет пятым по счету министром внутренних дел, которого переживет Дикс, и Вольф хладнокровно ответил, что примерно так и думает. Тогда новый сановник с искренним удивлением посмотрел на него и пробормотал:
— Гм, однако это следует выбросить из головы! При нашем режиме, в отличие от социал-демократического, министры будут оставаться, а меняться станут их помощники. Любой другой порядок глуп, Дикс, и ваши начальники доказали это. Не возьми мы власть, однажды утром все мы могли бы оказаться под красным сапогом, и сейчас бы в этом зале расхаживали комиссары.
— Пока я возглавлял первое отделение, ничего подобного произойти не могло, господин министр! — сказал Дикс вежливо, но холодно.