Геринг смерил его взглядом:
— Посмотрим, посмотрим! Все о вас говорят то же самое, но я люблю проверять сам.
Позднее, когда они сблизились, он признался, что дерзкие откровенные ответы Дикса доставили ему особое удовольствие именно тем, что были произнесены в присутствии «самоходной афишной тумбы, облепленной партийными лозунгами» — так Геринг называл штандартенфюрера Хеббе…
Все это промелькнуло в голове Дикса, вызвав в душе смутную тревогу и недоумение. Неужели он и в самом деле позволил себе произнести эти смелые и бесцеремонные слова? Показалось невероятным, что они сорвались с его уст. И так как Геринг напомнил о некогда оказанной поддержке и слишком часто бросал на него испытующие взгляды, Дикс пришел к заключению, что, наверняка, начальник вызвал его не только, чтобы высказать свою признательность за верность или поделиться соображениями о мерах, которые считал необходимыми принять против поспешившей отречься от него «братии св. Петра». Пожалуй, все это было лишь поводом, главное же заключалось в другом.
— Благодарю за большое доверие, господин премьер-министр, — сказал Дикс, сделав легкий поклон, не подымаясь с кресла. — Сколь естественным и закономерным ни считаю это при наших отношениях, все же не могу не быть глубоко тронутым новым откровенным проявлением доброты ко мне.
Геринг выслушал его с едва уловимым чувством нетерпения.
— Да-а, доверие — штука нужная, особенно в критические моменты… Разумеется, если оно взаимное… И поскольку я считаю, что как раз и наступил именно такой момент, то позволю себе поверить вам нечто, о чем кроме фюрера и меня не знает ни одна живая душа.
Дикс затаил дыхание, польщенный и вместе с тем охваченный недобрым предчувствием. Геринг резво поднялся с кресла и широкими шагами двинулся по толе тому ковру. Его простая коричневая форма, единственным украшением которой был партийный значок, производила странное впечатление на фоне роскошной обстановки просторного кабинета. Геринг редко появлялся в министерстве в партийное форме, и Дикс догадался, что сегодня он ее надел, чтобы доказать всем, что снова стал вторым человеком в партии.
Подойдя к двери, он остановился на секунду и вернулся к столику.
— Речь опять пойдет о Димитрове, — начал он тихо, подчеркивая с мрачноватой веселостью словечко «опять». — В Мюнхене мы обговорили официальный план действий. Сейчас посвящу вас в наши истинные намерения, которые только вчера были окончательно уточнены при продолжительном и довольно откровенном разговоре с фюрером… Наше твердое решение — Димитров не должен живым покинуть Германию.
Внешне Дикс остался спокоен, хотя новость удивила, даже поразила его. Нетерпеливо ожидая, когда Геринг продолжит, он весь обратился в слух, застыв, как мумия, с таинственным, загадочным выражением лица.
Как видно, шеф остался не очень доволен такой формой подчеркнутой беспристрастности. Он тяжело навалился на подлокотник кресла и произнес, уставившись взглядом перед собой:
— В Мюнхене я вам привел большую часть серьезных доводов, которые заставляют нас любой ценой обезвредить этого человека. Есть, однако, еще одна причина, о которой тогда не шла речь. Она до известной степени носит, я бы сказал, литературный и… приватный характер, но не менее важна и существенна… Димитров — человек с бесспорным обаянием и талантом прирожденного трибуна. Он из числа тех людей, что способны повести массы к любой цели. Лишь тот, кто стоял против него и имел возможность видеть молнии в его больших дерзких глазах, может понять, что означает дать свободу этому поразительному моральному поджигателю… Вот что необходимо принять во внимание, решая его судьбу!
Дикс слушал озадаченно, не веря своим ушам. Всего каких-то полтора месяца назад Геринг хвалился тем, как прижал к стенке этого«дикого балканского субъекта». Неужели шеф позабыл о своих прежних словах? В этом факте да и в том, что сейчас обо всем говорилось без малейшей капли ярости и презрения, как-то необычно спокойно и объективно, было нечто поразительное, и Дикс внезапно испытал чувство сожаления, что все еще не нашел времени ознакомиться с судебными протоколами.
— Все это, конечно, так, — произнес он после короткой паузы. — Я верю в вашу беспристрастную и проницательную оценку… И все же, не зайдем ли мы слишком далеко, нет ли опасности бросить подобным актом тяжелую тень на режим и имя Германии?
Геринг, нахмурясь, посмотрел на него и быстро, не задумываясь, ответил:
— Такая тень окажется более невинной, чем тот вред, который живой Димитров может принести и нашему режиму, и самой Германии!