Рената снова пробежала глазами текст телеграммы и вдруг воскликнула с искренним сочувствием:
— Как это ужасно, когда обвиняют в том, чего ты не совершил! — И со вздохом добавила: — Этот бунт был в 1923 году. Мне исполнилось тогда десять лет, и моя болезнь только-только начиналась.
Клуге вздрогнул. И все это она сумела извлечь из краткого содержания телеграммы — какая все-таки фантазия у девочки! Иногда он пугался быстрых и неожиданных скачков ее мысли, поражался ее способности перебрасывать мосты между вещами, которые ему лично никогда бы не пришло в голову связывать между собой или противопоставлять.
— Пожалуй, я его понимаю, — услышал он ее чуть взволнованный голос. — Уж не хочет ли он им объяснить, что не несет вины за восстание, что не причастен к нему, как и к пожару? А вдруг этот бунт был неизбежен, потому что рабы не могли больше страдать!
— Какие рабы, Рената? — в изумлении посмотрел на нее Клуге.
Девушка умолкла, закрыла атлас и поставила его на этажерку…
За обедом оба долго молчали. Хотя был праздник, на столе стояло одно единственное блюдо — картофель со свиным ливером. Два месяца назад Гитлер ввел так называемые «воскресенья одного блюда», и два раза в месяц каждая немецкая семья должна была довольствоваться в воскресенье одним блюдом стоимостью не более сорока пфеннигов. Остальные средства, которые в других условиях были бы израсходованы на праздничный обед, надлежало направлять в фонд помощи голодающим и бедствующим. Клуге не одобрял полностью эту меру, но Рената пунктуально соблюдала новое предписание и постоянно настаивала на том, чтобы старик выделял деньги для внесения в фонд.
— Послушай, отец, — сказала Рената в конце обеда, — если ты отдашь телеграмму в канцелярию, как ты думаешь, ее отправят в Софию?
— Не знаю, — он отвел взгляд от дочери. — Полагаю…
— Но не уверен, так? Потому-то он и дал тебе телеграмму и попросил отправить лично. Ведь он сказал, что это крайне важно для него?
— Да, сказал.
Рената умолкла. К вечеру ветер стих, и Клуге вывез дочь на прогулку в парк. А когда они вернулись домой, то прежде чем лечь спать, Рената коснулась руки отца и, глядя на него снизу вверх, тихо попросила:
— Ты, правда, отправишь телеграмму завтра, отец? Он очень надеется на тебя… — Она задумалась и добавила как-то неуверенно: — Мне еще не приходилось быть несправедливо обвиненной, но я хорошо понимаю и его, и то, как ему тяжело. Ведь не случайно он так хочет вернуться на родину и бороться за свое оправдание. Ты должен ему помочь, отец! Ведь ты же говорил, что человек он хороший!
Клуге сжал ее тонкую руку, но ничего не сказал.
Немного погодя Рената включила свой маленький приемник, который он купил ей в одну из первых получек, и стала крутить ручку настройки. Она любила слушать далекие голоса, чужую речь, и слушала с таким самозабвением, что порой казалось, будто она всем своим существом переносится в дальние страны, в невиданные города, бродит по их незнакомым улицам. Старик, случалось, засыпал, а дочь, приложив ухо к маленькому круглому наушнику, совершала свои бесконечные путешествия по эфиру. Она понимала лишь передачи на немецком или родственных языках, но с не меньшим удовольствием слушала и чужую речь, пытаясь представить неизвестных людей и земли, откуда прилетали эти таинственные голоса. — Она была верна себе — у нее были свои понятия о вещах, столь далекие от реальности, что Клуге порой становилось не по себе, когда он пытался представить, какое разочарование ожидает дочь при неминуемом столкновении с действительностью. Но Рената словно была защищена от подобной опасности. Она жила в созданном ею мире, все объясняла по-своему, всему искала оправдание, исходя из собственного представления о добре и зле. Когда она узнала, что Димитров постоянно подкармливает птичек у решетки тюремного окошка, она тотчас решила, что он добрый человек, и, исходя из своего вкуса и жизненного опыта, принялась рисовать его черты. Каждая новая подробность, которую сообщал ей отец, дополняла уже созданный образ, подтверждая составленное ранее мнение. Когда Клуге как-то раз обронил, что Димитров проявил интерес к ее недугу и рассказал, что в Болгарии есть много целебных минеральных источников, помогающих при разных формах заболевания параличом, Рената тотчас представила огромный парк и себя, гуляющую по этому парку на здоровых резвых ногах. Она продолжала утверждать, что Димитров человек исполинского роста и силы, с большими черными глазами и громоподобным голосом, хотя в газетах давно были напечатаны его снимки и отец неоднократно довольно подробно описывал узника…