«Что станет с нею? — подумал старик и вздохнул в темноте, поняв, что Рената наконец заснула в своей постели. — Как можно жить фантазиями, в выдуманном, иллюзорном мире? А чего стоят все эти книги, атласы, радио?»
Он долго ворочался под стеганым одеялом: сон не шел к старику. С тех пор, как он поступил на службу в тюрьму, жизнь впервые поставила его перед таким испытанием. И более всего смущало Клуге то, что по нелепой случайности к этой истории теперь уже имела отношение и его дочь, а он не мог придумать, как объяснить ей истинное положение вещей и оправдать шаг, который предстояло совершить завтра. Он было подумал, что утром Рената, возможно, забудет о телеграмме, другие заботы отвлекут ее внимание. С этой мыслью он заснул. А когда на другой день собрался идти на работу, девушка подкатила к двери и успела схватить его за руку.
— Ты ее отправишь, отец, да? Если не хватит денег, добавь! Сэкономим на чем-нибудь… Обещаешь мне?
Он стушевался, растерянно моргая и сам не заметил, как с губ сорвалось неуверенное: «Да, Рената, обещаю…»
Никогда еще дорога на службу не казалась ему столь длинной и мучительной, как в то хмурое, мглистое утро. Он шел, сжимая в кармане шинели сложенный несколько раз листок, и непрестанно спрашивал себя, имеет ли право выполнить такую просьбу дочери. Возможно, что в тюрьме не докопаются, кто вынес телеграмму. Правда, Клуге мог попросить любого случайного прохожего отправить ее. Но все-таки подозрение падет в первую очередь на него и его коллег. Отпираться будет бесполезно, к тому же Клуге не умел обманывать. Его, конечно, уволят за такой страшный проступок. Среди зимы. Где тогда устроишься на государственную службу? Вот сейчас он служит менее года, а сумел-таки сколотить чуток деньжишек, они немножко приоделись, для дома купили кое-что да и питаются нехудо… А могут за такое и в лагерь закатать.
Он прошел мимо еще одного почтового отделения, отвернувшись в сторону, словно этим мог обмануть себя, что было просто глупо… Имела ли Рената ясное представление об этом человеке и его странных и опасных делах?.. «Бунт Спартака!» — вот какие мысли вертелись в ее наивной головке.
Клуге поднял воротник — резкими порывами дул ледяной ветер. Старик представил, как вечером вернется в натопленную комнатку и как Рената еще в дверях задаст ему вопрос о телеграмме. Какую радость он доставит ей, если скажет, что отправил!
Опять на его пути оказалась почта — Клуге никак не предполагал, что этих почтовых контор развелось так много. Он остановился, в раздумье потер лицо… «Ах, доченька, какую заботу взвалила ты на мою голову! И откуда у тебя только все эти мысли о бунтах и прочей чепухе? Да и что ты вообще знаешь о нашем гнусном, запутанном-перепутанном мире?..» Он тяжело, безнадежно вздохнул, достал листок и принялся рассматривать его вновь. Хотя текст был написан на правильном немецком языке, любой почтовый чиновник моментально догадается, кто отправитель телеграммы, и старик живо представил себе, как тот с удивлением подымет голову и взглянет на него, на Клуге… «Я прежде всего должен думать о тебе, Рената. Кто другой позаботится о твоем трудном, полном неизвестности будущем?.. Хотел бы тебя порадовать, дочка, но не могу, не имею права. Придется пойти, отнести листок дежурному офицеру, а сегодня вечером…» И он прошел мимо дверей почты, внезапно осененный подленькой, но удивительно простой мыслью, которая его успокоила и в то же время исказила ему лицо гримасой стыда и муки — словно он уже стоял перед Ренатой и лгал ей прямо в глаза, принимая в ответ горячую благодарность, которой не заслужил.
14.
В начале января по тюрьме разнеслось, что Ван дер Люббе казнили. Димитров испытал чувство смутного, необъяснимого сожаления, которое вместе с тем породило в нем новую волну возмущения. Со сцены ушел главный свидетель величайшей провокации, унеся с собой в могилу мрачную тайну. Месяцами миллионы людей с надеждой ожидали, что молодой каменщик заговорит, раскроет истину и тем самым положит конец преступной игре с совестью человечества… Неужели его так сильно запугали, или мир попросту имел дело с моральным и политическим дегенератом?
Для Димитрова вопрос был совершенно очевиден — свое мнение он выразил весьма недвусмысленно, используя бессмертные образы гетевского «Фауста». И все же смерть Люббе вызвала с новой силой утихшее было чувство отвращения и омерзения. А вместе с тем — хоть он и не питал никаких иллюзий — в глубине сердца шевельнулась робкая надежда: а вдруг, несмотря на всю низость падения, у Ван дер Люббе в последний час пробудились человеческие чувства, и он приподнял, пусть всего на миг, край темной завесы?..