Несколько секунд доктор молча смотрел на Димитрова, потом пожал плечами и сказал:
— Допустим, вы правы! Но не могут же все быть борцами. Должны быть и рядовые, не так ли?
— А вы горько ошибаетесь, полагая, что проведете дни своей жизни подобно невинной травке! — продолжал Димитров, не обращая внимания на его слова. — Очень скоро вы окажетесь перед дилеммой — или способствовать истреблению человечества, или погибнуть самому… Впрочем, эта дилемма уже встала перед вами, когда вчера вам пришлось заменить своего шефа и сделать последнюю инъекцию Ван дер Люббе, чтобы тот молчал перед смертью.
Кровь отхлынула от лица Штайнера, и лишь в уголках губ змеились две короткие розовые черточки, будто нарисованные краской.
— Что вы хотите этим сказать?.. Какая инъекция? — пробормотал он растерянно, но тут же взял себя в руки и закончил с суровыми нотками в голосе: — К вашему сведению, была принята всего-навсего самая обыкновенная мера предосторожности, чтобы предотвратить крики, которыми можно было нарушить спокойствие…
— Разумеется, покой узников следует всячески охранять! — иронично заметил Димитров. — Так, впрочем, поступали и судьи во время процесса… Думаю, что и вы на меня не обидитесь, доктор, если я скажу, что на вашем месте любой честный человек понял бы, что следовало сделать в такой момент, тем более если его шеф пребывает в отпуске!
Кривая, недобрая улыбка заиграла на губах Штайнера, глаза его потемнели:
— Конечно, если при этом человек поставил себе целью стать бессмертным, господин Димитров. У меня же такой цели нет…
После его ухода Димитров долго находился под впечатлением тягостного разговора. Вначале он был почти уверен, что Штайнер принимал и прежде участие в опытах над Ван дер Люббе. При мысли об этом к горлу подступал жгучий комок, душу охватывало запоздалое сожаление, что вовремя не нашел сильных, решительных слов и не заклеймил преступника. Но постепенно, вспоминая рассуждения доктора и все его поведение и приняв во внимание, что пришел-то он в камеру по собственному желанию, Димитров заколебался. Если допустить, что Штайнер и раньше помогал обрабатывать Ван дер Люббе, то вряд ли он стал бы сейчас держаться так и, пожалуй, по-иному встретил бы обличительные слова в свой адрес. Вероятнее всего, из-за отсутствия главного врача ему сказали, что нужно сделать инъекцию голландцу, чтобы тот не вырывался из рук, увидя, куда его ведут. И Штайнер не нашел в себе силы отказаться. А сейчас сожалел, может, даже презирал себя за подлую свою трусость и поэтому пришел сюда и пустился в странные, вызывающие разговоры. Димитров снова вспомнил о нелепой параллели, проведенной доктором между ним и Ван дер Люббе, о тенденциозных рассуждениях относительно бессмертия и еще тверже убедился, что за всем этим кроется стремление доктора успокоить свою совесть, оправдать малодушие.
Не было другого человеческого недостатка, который бы Димитров не презирал глубже, чем отсутствие смелости. Проявление этой отвратительной черты всегда выводило его из равновесия, вызывало самую яростную реакцию. И это наблюдалось в нем с самого юного возраста — с тех далеких лет первых стачек и демонстраций, когда страх за собственную шкуру нередко побуждал его молодых товарищей — учеников и подмастерьев — проглатывать обиды и оскорбления. За свою долгую и бурную жизнь борца ему не раз приходилось сталкиваться с тысячью разновидностей страха, обнаруживать его под всевозможными личинами. Вот и у доктора малодушие проявилось на особый, штайнеровский манер — как циничное неверие в смысл борьбы и принесенных жертв и как отвратительное любование собственным ничтожеством.
Димитров поморщился, охваченный душевной болью, и вдруг в ушах его прозвучала крылатая мысль Гете, которую он неоднократно повторял, ободряя себя и своих товарищей в трудные, решительные часы борьбы:
Он подошел к столу и хотел было взять томик стихов Гете. Вновь захотелось окунуться в стихию мудрых и ярких мыслей гениального сына Веймара. И вдруг протянутая к книге рука опустилась — прямо перед ним столбиком лежала мелочь, положенная так, чтобы ее сразу увидели. Димитров тотчас вспомнил, что в камеру заходил Клуге. Он принес из стирки белье, потоптался и ушел. Погруженный в свои мысли, Димитров не обратил на него внимания. И вот сейчас — эти монеты!..