Утро застало его бледным, измученным.
Он попытался было встать, но не смог. Все тело болело: стоило пошевелиться под тонким одеялом, как начинала бить мелкая дрожь. Голова была тяжелая, в груди болело. Время от времени он поглядывал на стол — там лежали три советские газеты. Как хорошо все же, что они, эти газеты, рядом, в нескольких шагах, — думал он, когда мучительный озноб ослабевал.
Потом, когда он погрузился в дремоту, до его слуха неожиданно донесся далекий звон. В удивлении он открыл глаза и в тот же миг вспомнил, что сегодня рождество. Он слушал плавные торжественные звуки и вспоминал с какой-то светлой грустью о матери. Он знал, что она где-то близко, он видел ее — маленькую, но выносливую, с белыми как лунь волосами и глубокими, умными глазами, и постепенно на душе становилось легче, боль успокаивалась, в голове светлело.
А со стороны города все несся праздничный звон, отчетливый и мелодичный.
3.
Вольф Дикс уехал в Мюнхен, охваченный противоречивыми чувствами.
Он все же решил провести рождественские каникулы у родителей в Ганновере, хотя эта перспектива и не особенно его устраивала. Отец с годами становился все более раздражительным — после прихода Гитлера к власти он поносил вовсю его неотесанность и ефрейторские замашки. Дикс знал, что старик все время будет ворчать, выговаривая ему за то, что он «подставил спину этим обормотам». И если все же Дикс собирался отправиться в Ганновер, то делал он это исключительно ради матери. Он любил ее горячо и скучал о ней с удивительной для его возраста и характера силой… И вот когда он принял окончательное решение, пришел приказ немедленно выехать в Мюнхен.
В первый момент Дикс был раздосадован. За всю свою почти пятнадцатилетнюю службу он не помнил случая, чтобы министр вызвал его в другой конец страны, причем накануне рождества. Если бы он не знал в достаточной степени Геринга, то мог бы с полным основанием подумать, что причиной такого невероятного приказа послужил по меньшей мере антиправительственный заговор. Но за десять месяцев совместной работы Дикс сумел достаточно хорошо изучить характер и психику своего шефа и мог держать пари, что Геринг приглашал его на свою виллу, где проводил рождественские каникулы, по совсем незначительному поводу — например, чтобы поделиться идеями о каких-то служебных перемещениях в тайной полиции, пришедших ему в голову во время охоты или же принятия солнечных ванн. Именно это вызвало в первый момент у Дикса раздражение и возмущение.
Однако вскоре он взглянул на вещи и с другой стороны. Таким бесцеремонным и на первый взгляд сумасбродным распоряжением Геринг вновь демонстрировал свое благорасположение к Диксу. Вольф понял, что со слоновьей деликатностью и тактом толстяк свидетельствовал ему не только свое полное доверие, но и личные симпатии. И, прикинув все плюсы и минусы, Дикс пришел к убеждению, что возможные выгоды от визита в Мюнхен могли оказаться довольно-таки значительными, несмотря на все неудобства этого продолжительного и по-своему унизительного вояжа.
Была еще одна причина, заставлявшая Дикса примириться с необходимостью исполнить столь необычайный приказ. Два дня назад Марта сообщила ему по телефону, что проведет рождественские праздники в Тюрингии, и он вдруг подумал, что, если на обратном пути из Мюнхена поедет через Эрфурт, то сможет разыскать дочь американского посла в одном из отелей в прекрасных тюрингских горах.