Он почувствовал, как сжалось горло, а в глазах защипало. Он не нашелся, что сказать Ренате, да та словно и не ждала ответа. Часто дыша, она приподнялась к нему еще ближе, крепко вцепилась в руку и приложила ее к своей щеке.
— Теперь знаю, что мои страхи были напрасными, — я поняла это сегодня, когда слушала радио… И потому так счастлива! Это лучший день в моей жизни, а ты — лучший из отцов, я так люблю тебя и прошу простить, что могла думать такие ужасные вещи…
— Я не сержусь… Спи!.. Не думай об этом! — сказал он сдавленным голосом.
Рената притихла, и вскоре до слуха Клуге донеслось ее равномерное, спокойное дыхание. Тогда Клуге повернулся на спину и уставился в темноту сухими, широко открытыми глазами. Он знал, что его ждут трудные, полные неизвестности дни, но думать о них ему не хотелось — это было бы грешно в такую чудную, поистине святую ночь.
19.
Телеграмма действительно была опубликована в известной швейцарской газете, и лишь несколько человек знали, как она туда попала.
Резонанс был необычайно сильным.
Болгарское правительство оказалось под серьезным нажимом со стороны левой прессы и широких народных масс, и, несмотря на то, что прошение Димитрова официально не было получено в Софии, правительство вынуждено было дать ответ. Мощные демонстрации всколыхнули крупнейшие города Европы. Людские реки текли к немецким посольствам, где собравшиеся часами скандировали призывы, выражая протест против действий германских властей по отношению к Димитрову и его соотечественникам. Предпринимаемые по дипломатическим каналам усилия, направленные на высылку болгар, также возросли, а в Германии комитет Галлахера активизировал свою деятельность, засыпая правительственные учреждения всевозможными посланиями — просьбами, требованиями, предложениями.
Сообщения об этом с неумолимой быстротой и полной неотвратимостью доходили до Дикса. Он узнал о телеграмме в тот же день, а утром следующего должен был проглотить две горьких пилюли.
Прежде всего, его помощник Хеббе в своем обычном служебном докладе с нескрываемым злорадством намекнул о крупном провале и извлек из папки номер цюрихской газеты, в которой телеграмма и редакционная заметка были педантично обведены красным карандашом. В последнее время Дикс получал все более убедительные доказательства того, как глубоко его ненавидел Хеббе. Дикс знал, что повод для этого недавно дал он сам. Привезя из Лейпцига копию переписки Димитрова, Дикс в числе прочих бумаг показал Хеббе и телеграмму, адресованную Мушанову, и попросил своего помощника высказать о ней мнение. Видимо заинтригованный, Хеббе вытянул длинную шею и, немного подумав, сказал:
— Очень странное прошение, господин директор… Но от этого человека, разумеется, можно всего ожидать.
— Верно, вам его лучше знать! — заметил с иронией Дикс. — Не благодаря ли ему на процессе вам пришлось узнать, почем фунт лиха?!
Хеббе обиженно вскинул брови… В ноябре ему поручили сделать в Лейпцигском суде большой политический доклад, к которому он готовился дней двадцать. Когда работа была закончена, его бледные, стоящие торчком уши стали еще прозрачнее. Насколько Дикс был осведомлен тогда и как впоследствии убедился из протоколов, успех Хеббе был более чем скромным — Димитров без каких-либо затруднений опроверг его туманные и несостоятельные аргументы.
— Я имел возможность ознакомиться с вашим докладом, — пояснил Дикс. — Должен сказать, что я им далеко не очарован. Таким оружием мы фактически только облегчаем положение Димитрова.
Бесформенные розовые пятна появились на худосочном лице Хеббе, он несколько раз открыл рот, словно ему не хватало воздуха…
В конце того же дня Хеббе снова оказался в его кабинете. С улицы доносился барабанный бой, слышались отрывистые выкрики поющих и марширующих людей. Дикс и Хеббе подошли к окну. Прямо перед зданием четким строем, со знаменами и нацистскими эмблемами, проходила колонна молодых эсэсовцев. Люди на тротуаре останавливались и подымали руки в гитлеровском приветствии. Но двое мужчин в макинтошах и с трубками в зубах — по-видимому, иностранцы — не сочли нужным вынуть руки из карманов. Руководитель колонны подошел к ним, сказал что-то, указывая на людей вокруг. Мужчины покачали головами. Тогда эсэсовец дал знак своим, и дюжина здоровенных парней направилась к упорствующим иностранцам. Прежде всего они вытащили их руки из карманов, потом принялись спокойно, методично бить людей в макинтошах.
— Молодчаги! — воскликнул Хеббе.