— Не будьте со мной такой колючей, Марта. Прошу вас. И без того мне тяжело последнее время.
Она откинулась на спинку сидения и уставилась взглядом вдаль.
— Не могу вас понять. Вам трудно, одолевают заботы и неприятности, а вы не находите нужным разыскать меня. Неужели так мало я значу для вас. А, может, что-то другое вам мешает?
— Однажды я вам сказал — мы, немцы, не имеем обыкновения делиться служебными невзгодами со своими… близкими.
— Удобная позиция, особенно если у человека совесть недостаточно чиста.
Дикс онемел, пораженный необычной резкостью ее слов.
— Это несправедливо, — сказал он, и в голосе его прозвучали горькие нотки.
— Извините, если оскорбила вас, но в вашей стране меня приводит в ужас растущее число людей, которые высказывают совершенно противоположные суждения об одних и тех же вещах в зависимости от того, кто их слушает.
— Все гораздо сложнее, Марта, чем вы это себе представляете. Как-нибудь я вам это объясню.
— Если к тому времени и мы не станем… персоны нон грата… кажется, так будет множественное число или, быть может, я ошибаюсь?
Он остановил машину, выключил мотор и обернулся к ней:
— Этого никогда не случится — можете мне поверить… По крайней мере, пока я занимаю этот пост!
— Почти то же вы сказали и о Димитрове. По последним сведениям из Лейпцига его перевели на более строгий режим, не разрешают свиданий, не дают газет и, вообще, никто не знает, что еще может обрушиться на его голову.
Дикс как-то съежился — стало неприятно, что она заговорила об этом. Он понимал, что Марта захотела встретиться с ним ради Галлахера. Никогда еще она не держалась с Вольфом так холодно и деловито. Он предложил ей сигарету и, когда Марта отказалась, закурил сам, жадно вдыхая дым. Он сознавал, что отсутствие душевной теплоты с ее стороны задевало не только его интересы, связанные с дальними «американскими» планами. Поведение Марты ранило и мужское самолюбие Дикса, но стремление к ней сейчас он почувствовал особенно остро.
Он осторожно обнял ее и легонько привлек к себе.
— Я так обрадовался, когда вы позвонили, и подумал, что хоть на несколько часов вы вырвете меня из кошмара заседаний и официальщины…
Несколько секунд она сидела совершенно неподвижно, потом обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза.
— Порвите, Вольф, с этими людьми! Разве вы не видите, куда все идет? Человек не может остаться незапятнанным, особенно занимая ваш пост.
— Легко давать советы, — сухо сказал он, — труднее исполнять.
— Почему? Вы честный человек, видите все… Нужно сделать всего один шаг… Если бы все честные люди Германии были чуточку смелее…
— Получилась бы отличная кровавая баня, а потом установилась бы еще более глубокая тишина!
Он сказал это и тотчас опомнился. Никогда еще он не поверял столь откровенно свои мысли и не заходил так далеко в своем доверии к ней. Лишь на один момент он увлекся красивой, сладостной мечтой — не думая ни о чем, последовать ее совету, но тут же изгнал из сердца эту опасную, расслабляющую волю мысль. Мог ли он с уверенностью почувствовать в Марте опору, могла ли она обещать ему помощь и поддержку своей могущественной родины?
Он взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.
— Все, о чем вы говорили, Марта, прекрасно, но будем реально смотреть на вещи… Считайте, что в тот момент, когда вы говорили, меня не существовало.
Она молчала.
— Другое дело, если бы человек мог рассчитывать на кого-то, воспользоваться поддержкой и участием…
— А Димитров на что рассчитывал? — прервала она его вдруг, резко отстраняясь.
И в тот же миг он понял, что Марта, собственно, не могла предложить ему ничего надежного, что просто она витала в облаках, находясь под впечатлением Димитрова, процесса. Он посмотрел на нее, внезапно охваченный чувством разочарования. Легкая дрожь охватила ее.
— Вам холодно?
— Немножко… Давайте пройдемся.
Они вышли из машины и зашагали по берегу озера — одного из многочисленных озер в окрестностях Берлина. Смеркалось, все тонуло в серо-синей мгле. У самого берега смутно поблескивала тонкая кромка льда, а дальше, простирались черные, неподвижные воды. На противоположной стороне едва виднелась бледно-зеленая полоска соснового леса, далекого и бесплотного, — казалось, в любую минуту она может растаять в надвигающихся сумерках. Было совсем тихо, пусто и дико, но если присмотреться внимательнее, в идеально поставленных оградах, в разбитых на равные квадраты группах деревьев, в крошечных пристанях на просмоленных сваях можно было заметить невидимое, умное присутствие людей, их немалый труд, приложенный умело и старательно к этим, пока еще малообжитым местам.