Дикс окинул все это взглядом, вдохнул знакомый до боли запах воды и мокрых сосновых веток и вдруг ощутил себя частью этой суровой, мрачной природы, и низкого неба, и молчаливых, неподвижных лесов. Неприметно для себя он стал рассказывать о своем детстве, о родных краях, о своей стране, без которой не мог представить свою дальнейшую жизнь. Говорил с упоением, и ему казалось, что он искренен и верит в каждое свое слово. Наверное, и Марта так же воспринимала эту исповедь, потому что она неожиданно взяла его под руку и прижалась к нему.
Они шагали возле черной воды, а темнота быстро надвигалась. Мрак стремительно заливал все вокруг, оставляя их совсем наедине. Должно быть, поэтому Марта все теснее прижималась к нему, и он чувствовал сквозь пальто каждое движение ее грациозной, стройной фигуры. Они шли не разбирая дороги, забыв о недавнем разговоре, приобщенные к таинственной тишине, покоренные темнотою. Иногда они останавливались и целовались горячо, страстно, но беспокойно, словно не смели до конца отдаться своим чувствам, Дикс понял, что несмотря ни на что Марта продолжает его любить и, возможно, поэтому мечтает видеть его смелым, честным, неустрашимым, но, наверное, она приняла бы и таким, каким он раскрылся ей в этот вечер, — с обычными человеческими слабостями и недостатками. На мгновение перед ним встал вопрос, как поступила бы она, если бы узнала всю правду о его делах и смогла проникнуть в глубины его души? Он испытал тягостное чувство неудовлетворения и поспешил прогнать эту мысль. Вдруг Марта остановилась и с тихим грудным смехом воскликнула:
— Мы сошли с ума… Ты опоздаешь! Сколько времени?
Он привлек ее к себе и осыпал лицо поцелуями.
— Ничего, это не имеет значения… Никакого значения.
Он почувствовал, как ей стало радостно от этих слов, и сам он ощутил трепет в сердце. И все же она первая овладела собой. Поняв, что нужно идти, Марта прижалась к его груди, посмотрела прямо в глаза и произнесла как-то необычно, властно и очень преданно:
— Я хочу, чтобы после приема мы были опять вместе… Совсем одни. Долго-долго… всю ночь… А ты?
— И я! — ответил он.
По пути в Берлин она сидела рядом с ним, свернувшись в клубочек, положив голову ему на плечо, притихшая и странно сосредоточенная. Время от времени Дикс оборачивался к ней и улыбался. Тогда Марта закрывала глаза и чуть подавалась лицом к нему, словно мысленно целовала.
Они расстались перед посольством, и Дикс пообещал прийти на прием сразу, как только освободится. Потом он вздохнул и отправился к Государственной опере.
20.
И вот опера давно уже окончилась, встреча в ложе премьер-министра — тоже, а он все продолжал сидеть в своем кабинете в расстегнутом пальто, не сняв шарфа.
Он пил — бутылка коньяка стояла перед ним, много курил — в комнате плавали клубы синего дыма. Сейчас он не делал ничего, просто сидел, вскинув брови и уставившись взглядом в полутемный угол… Если бы Толстяк ограничился высокопарными поучениями о музыке Вагнера и ее влиянии на германский дух! Дикс зло усмехнулся, вспомнив потуги Геринга выражаться афористично и остроумно, нелепо подражая Геббельсу.
В сущности, их деловой разговор перемежался суждениями об опере и исполнителях. Все произошло в первом антракте, хотя еще во время увертюры Геринг наклонился к нему и прошептал сердитым голосом:
— Телеграмма, которой вы крайне легкомысленно позволили выскользнуть из тюрьмы, спутала все наши планы!
Позже, когда закончилось первое действие и они прошли в фойе, Геринг расположился за круглым столом, уставленным всевозможными деликатесами, и, окинув сладострастным взором блюда, сказал:
— Дикс, совет министров оказался в затруднительном положении. Я вынужден был давать объяснения относительно беспорядков возле наших посольств, демонстраций и нот протеста. И знаете, какое желание тогда я испытывал сильнее всего — увидеть вас, да, да, лично вас, с вашей кроткой социал-демократической физиономией, чтобы… Прошу, подайте лимон! — И он указал пухлой белой рукой на другой край стола.
Дикс почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он подумал было, что следует немедленно повернуться и уйти, но вместо того взял тарелочку с лимоном и, подавая Герингу, сухо сказал:
— Если вы недовольны мною, прошу дать мне отставку, господин премьер-министр!
Геринг, хищно оскалив зубы, бросил на него молниеносный взгляд.