Дикс пришел домой, но, сообразив, что Марта может позвонить сюда, вновь отправился бродить по холодным, мглистым улицам города. Так в конце концов ноги сами довели его до здания гестапо…
«Если вы предпочтете поменять свой кабинет на Альбрехтштрассе на одиночную камеру в Моабите», — вспомнил он циничную, откровенную угрозу Геринга. Были ли у него силы принять эту альтернативу? Могли он хоть на миг представить, что попадет за ту самую тяжелую железную дверь, за которой всего неделю назад видел Димитрова?
И сразу же в сознании всплыло с неожиданной ясностью все то, что, казалось, лишь мельком он видел в тюремной камере. Вновь перед его глазами появился болгарин в наброшенном на плечи макинтоше — вот он склоняется над этажеркой, потом присаживается к столу. Прядь все так же падает на лоб. Вот берется за очки. Интересно, что делает сейчас Димитров — быть может, не спит, тогда о чем он думает в ночь, когда окончательно решается его судьба?
Дикс горько усмехнулся. «Вы все еще платите дань личной ненависти и затронутому честолюбию, господин премьер-министр, если считаете, что он испугается, когда его повезут по обледенелой дороге! Нет, не доставит он всем нам этого удовольствия, можете быть уверены! Не порадует нас своей слабостью, потому что он опытный актер и умеет держаться на сцене жизни. Что он почувствует в глубине сердца, останется тайной. Только он один будет знать, что совершается там, а внешне останется спокойным и непременно использует и эту возможность для пропаганды своих идей, потому что через смерть шагнет в легенду. Вот уж этого вы с фюрером, господин премьер-министр, никак не могли предвидеть! Да, пожалуй, бессмысленно и разъяснять вам это — еще истолкуете мои слова как выражение симпатии к нему…»
Он вздохнул, подержал в руке пустую бутылку… Что ж, придется подчиниться. Совсем недавно была эта чудесная прогулка по берегу темного озера, была девушка, которую не назовешь ни красивой, ни эффектной, но которая его любит и, вероятно, еще не потеряла надежды быть вместе с ним. Но был там и типично северогерманский пейзаж, и странное чувство соединения самого прекрасного в немецкой стихии с готовностью пожертвовать всем сугубо личным, даже жизнью во имя высших интересов родины. Так не это ли и определяет суть и значимость человека, не это ли должно жить в нем до самого смертного часа!
Несколько секунд Дикс оставался серьезным, пожалуй, даже слегка расчувствовался от возвышенных мыслей. Потом коротко и цинично рассмеялся. «Уж если говорить об актере, так им являешься ты, дорогой мой! — пронеслось у него в голове. — И при этом ты играешь не перед другими, а перед собой, стараешься обмануть самого себя!.. Какой там пейзаж, какие вечные и возвышенные чувства!.. Почему бы не сказать прямо: слова Геринга парализовали тебя, заставили позабыть обо всем на свете, и ты испугался, что тебя могут посчитать нелояльным и уничтожить! Значит, чем глубже ты поймешь это и чем скорее возьмешься за дело, тем проще для тебя будет выполнить поставленную задачу. А уж если ты намерен сердиться и изливать на кого-то свою злобу, то прежде всего тебе следовало бы вспомнить о тех, чью участь сегодня вечером отдали в твои руки. Все твои беды, и личные и служебные, проистекают от него — от его силы, его веры, его безграничного обаяния. А если так, то пошло все к дьяволу!»
Дикс тяжело поднялся из кресла, подошел к шкафу, достал большую карту шоссейных дорог Германии и, развернув на бюро, склонился над ней. Нашел Лейпциг, потом Берлин — между ними извивалась тонкая артерия шоссе, по которому нужно было провезти Димитрова не позднее чем через два дня. На миг Диксу пришла в голову невероятная мысль — а если и в самом деле он доставит его невредимым? Если выполнит лишь формальную часть распоряжения Геринга, прикинувшись, что не понял его другого, недоказуемого смысла, подтекста приказа? И его охватило странное волнение, он представил себя сидящим рядом с шофером фургона и бдительно следящим за дорогой. Но это длилось всего несколько секунд, потом он снова склонился над картой.
И тогда-то ему бросилось в глаза небольшое искривление дороги между Ойчем и Виттенбергом, где дорога пересекает реку, и Дикс вспомнил, что там был старый деревянный моет с расшатанными, прогнившими балками, у которого были поломаны или частично отсутствовали перила… Вот где мог легче всего произойти «несчастный случай»! Совсем нетрудно сделать так, чтобы машина заскользила по обледенелому мосту и, сбив шаткие ненадежные перила, свалилась в реку…