Телефон зазвенел в тишине, и Дикс машинально поднес трубку к уху. В тот же миг он вздрогнул и как-то бессознательно поник. С другого конца провода донесся голос Марты:
— Алло, алло, Вольф, это вы? — спрашивала она, искренно обрадовавшись, что, наконец, нашла его.
Дикс молчал — в его груди, казалось, что-то оборвалось, зубы были стиснуты до боли. Постепенно он стал отстранять трубку от уха, и это стоило ему неимоверных усилий, будто он преодолевал действие сверхмощной пружины. И в тот самый миг, кто знает, по какой причудливой логике мысли, он вдруг вспомнил слова Марты, сказанные во Фридрихсдорфе, когда она впервые упомянула перед ним имя Димитрова: «Мне кажется, что у вас много общего с этим болгарином, Вольф, — та же смелость, когда высказываете непривычное или неподходящее для окружающих мнение».
Когда он положил трубку, в лице его не оставалось ни единой кровинки, а продолговатый шрам на щеке побелел.
— Вы мне заплатите за это, Хеббе! — прошептал он и опять приник к карте…
Утром Дикс вызвал к себе Манделя, молодого шофера тюремного фургончика, активиста гитлерюгенда, развернул карту и объяснил суть задачи. Чтобы правдиво выглядел объезд по старому мосту, шоссе между Ойчем и Виттенбергом следовало закрыть под видом ремонта. Шофер принял приказ, ничем не выдав своего душевного состояния, — не дрогнув ни единым мускулом, не выразив ни радости, ни гордости за оказанную высокую честь. Дикс подумал было, что парень просто невменяем или напуган, а потому спросил — не боится ли он выполнить приказ.
— Никак нет, господин директор! — Мандель вытянул свою тонкую, нежную шею. Все будет сделано, как вы распорядились.
Дикс немного помолчал, потом невинным тоном, с некоторым сожалением в голосе произнес:
— Да, вот еще что, Мандель. Чтобы сложилось впечатление, будто действительно произошло несчастье, и чтобы никто за границей никогда не усомнился в этом, с вами поедет еще один человек — один ваш начальник, который ничего не знает… Возможно, он погибнет, самое меньшее — он может быть ранен при падении машины в реку. И тем не менее он не должен узнать заранее об этом плане, потому что может испугаться и выскочить, как это сделаете вы в последний момент. Вы понимаете меня, Мандель?
— Так точно, господин директор!
— Хорошо, вы свободны!.. Рассчитываю на вас — имейте в виду, это приказ фюрера.
— Хайль Гитлер!
Едва шофер вышел, Дикс поднял трубку телефона и набрал номер Хеббе.
— Прошу вас зайти ко мне! — сказал он, и голос его был совершенно спокойный и дружелюбный.
21.
Когда Димитров входил в здание тюрьмы после прогулки по тюремному дворику, в темном проходе он столкнулся с Клуге. Старик стоял возле дверей и, казалось, поджидал его.
— Добрый день, Клуге! — поздоровался обрадованный Димитров. — Как жизнь? Вы совсем меня забыли.
Дней десять у него был новый надзиратель — мрачного вида молодой эсэсовец, который сейчас стоял в двух шагах, сердитый и хмурый.
Клуге, заметив коллегу, пришел в замешательство, потом буквально впился своими голубыми глазами в лицо Димитрова. Во взгляде читалась искренняя тревога.
— Бог вас сохрани! — прошептал он взволнованно. — Вас переведут в Берлин.
Димитров посмотрел на Клуге с удивлением, но надзиратель грубо подтолкнул его в плечо:
— Не останавливаться! Запрещено.
И в то же время пронзил Клуге недвусмысленным угрожающим взглядом.
Очутившись в своей камере, Димитров задумался. Правда ли то, что он услышал, и откуда Клуге мог узнать об этом? Но если бы старик не знал всего наверняка, вряд ли он стал бы дожидаться конца прогулки, чтобы прошептать несколько слов с риском быть услышанным эсэсовцем. Димитров вспомнил зловещий взгляд, который молодой надзиратель бросил на Клуге, и сердце его тревожно сжалось — ничего хорошего этот взгляд не предвещал.
Некоторое время Димитров размышлял о Клуге с каким-то странным чувством вины и раскаяния. Ему казалось, что он был несправедлив по отношению к старику, обвиняя его в малодушии и отсутствии смелости… Что-то будет с ним? Не пострадает ли он из-за того, что захотел предупредить его?
Все теперь зависело от планов нацистов. Если судить по некоторым признакам, их намерения выглядели более чем подозрительными, и сообщение Клуге казалось не только правдоподобным, но и вызывало серьезную тревогу…