Следующие два дня все продолжалось по-старому, пока вчера надзиратель впервые за все время не переступил порог камеры и не заявил кислым голосом, что должен отвести Димитрова к дежурному офицеру.
Вальтер встретил его с деланной любезностью, принес извинения за временные неприятности и сообщил, что впредь ему вновь будут разрешены ежедневные получасовые прогулки и встречи с близкими раз в неделю.
— Первое свидание произойдет завтра в 14 часов, — добавил он. — Ваши мать и сестра извещены об этом.
Димитров был искренне изумлен и по дороге в камеру лихорадочно обдумывал неожиданный ход событий. Когда они с надзирателем поворачивали в один из коридоров, за полуприкрытой дверью мелькнул какой-то сухопарый, тощий господин с большими отвислыми ушами и глубоко запавшими серыми глазами. Димитров нахмурился, пытаясь припомнить, кто этот человек; пройдя несколько шагов, он вспомнил, что это Хеббе, один из крупных нацистских чиновников в Берлине, — именно он произнес на процессе скучный четырехчасовой доклад.
«Интересно, что бы мог здесь делать Хеббе? — подумал заинтригованный Димитров. — Имеет ли его прибытие какую-либо связь с внезапным послаблением режима?»
Весь вечер он терялся в догадках, пока утром, после прогулки, не открыл истину.
Сомнения не было — Клуге, конечно, был прав. Все, что происходило вокруг, подтверждало предположение, что их скоро переведут в другое место. И весьма возможно, что этот приказ привез именно Хеббе.
Димитров снова вспомнил глубоко озабоченный взгляд старого надзирателя и почувствовал новый прилив благодарности и симпатии. Если бы не Клуге, он бы никогда не узнал, что его ожидает. Была ли в том реальная польза — вопрос другой, важно, что этот робкий и деликатный человек бесстрашно поджидал его у темного входа и прошептал пару слов о том, что нацисты, без сомнения, хранили в глубокой тайне… Где же сейчас этот милый старик? Не обрушилось ли на него самое тяжкое испытание, какое может выпасть на долю человека в Германии, — не попал ли он в лапы гестапо?
Тревога вселилась в сердце Димитрова. Он представил себе мрачное подземелье, на дне которого лежит избитый Клуге… Как теперь он оценивает свой поступок? Не сожалеет ли горько о содеянном? Не проклинает ли тот день, когда его послали охранять камеру сорок семь?.. В грустной улыбке дрогнули губы… «Прошу вас, господин Димитров, не вести со мной политических разговоров!» — вспомнил он его просьбу. Потом на память пришли грубые слова молодого надзирателя: «Он не был подготовлен для разговоров с вами», — и боль в сердце усилилась.
Он вспомнил полный угрозы взгляд надзирателя, обращенный к Клуге. Этот взгляд и резкая перемена режима более всего и выдавали тайные намерения нацистов, недвусмысленно подсказывали: то, что они собираются предпринять против него и его товарищей, вряд ли будет законным и гуманным… «В ближайшие дни скучать не придется! — подумал Димитров с мрачным юмором. — Если доживем, разумеется, до этих близких дней!»
Он больше не ощущал ни страха, ни того странного безволия, которое охватило его в первые дни после вынесения приговора. Теперь он скорее испытывал глухую ярость от сознания собственной беспомощности перед лицом наступающего зла, от невозможности бороться, потому что был один, в полной изоляции от всех и вся. И, действительно, на кого он мог опереться, что он мог сделать, чтобы разоблачить нацистов или предотвратить задуманную расправу? Встречи со своими ему явно не дождаться, даже Клуге — и тот был далеко, хотя он никогда и не помышлял вмешивать его в свои опасные дела; что касается его товарищей, которые, вероятно, разделят с ним горькую участь, то их он уже не видел много дней!..
И вдруг он подумал: все-таки был еще один человек — доктор! Он просто забыл о нем. А Штайнер был, пожалуй, единственным служителем в тюрьме, с кем ему не запретят повидаться и от кого можно узнать что-либо определенное.
Но будет ли польза от такой встречи?
И Димитров, поколебавшись немного, подошел к двери и несколько раз ударил кулаком. Вскоре послышались шаги, и в окошко заглянул молодой надзиратель.
— В чем дело? Опять за старое? — спросил он недовольно.
— Мне нездоровится, — сказал Димитров. — У меня температура и сильные головные боли… Вызовите врача.
Эсэсовец недоверчиво посмотрел на него, открыл было рот чтобы выругаться, но, видимо, вспомнив о новых наставлениях в отношении заключенных болгар, мрачно произнес:
— Ладно доложу.
22.
Не прошло и часа, как Штайнер прибыл. Молча посмотрев на Димитрова, окинул взглядом неприветливую камеру и закурил сигарету.