Под впечатлением столь необычайного поведения Геринга, под воздействием бесконечной покоряющей стихии музыки, совершаемых таинств и живого, осязаемого полумрака Дикс испытал приятное волнение: его охватило чувство превосходства над всеми этими находящимися по соседству, утопающими в полумраке людьми.
Было что-то возбуждающее, демонстративное в том, что он, Вольф Александр Дикс, сын бывшего учителя-социалиста, сам состоявший в молодые годы в социалистической партии и прослуживший несколько лет в министерстве социалиста Северинга, сидел сейчас в первом ряду знаменитого мюнхенского собора возле второго человека рейха, которого, как и его, охраняли верные гвардейцы.
Дикс внимательно осмотрелся вокруг — внезапно захотелось удостовериться, что все это правда, реальность! И, когда он увидел огромное пространство полутемного зала, в его глазах блеснули живые радостные искорки, которых, однако, никто не успел заметить.
4.
По окончании службы они уселись в большой черный «мерседес» и двинулись по оживленным улицам города.
Геринг был возбужден, говорил об облагораживающей, активизирующей стихии религиозных служб, о том, что величественные соборы, гремящие ограны и внушительные мужские хоры призваны вдохновлять германскую нацию на осуществление ее исторической миссии на земле.
Спустя некоторое время он принялся беспокойно оглядываться по сторонам, опустил массивное разделительное стекло и ткнул шофера пальцем в спину.
— Опять забыли — это шоссе в ремонте. Сверните на верхнее!
Потом, нахмурившись, внезапно уставился взглядом в пространство и застыл, развалившись, заняв своими толстыми ляжками две трети сиденья.
— Какая иная религия, кроме католической, в состоянии постичь это? Неужели с помощью нелепых и смешных языческих обрядов, извлеченных из праха прошлого, можно воздействовать на нашу молодежь, на мужчин и женщин современной Германии?
Дикс догадался, что Геринг, вероятно, имеет в виду намерение фюрера ввести в стране древнегерманскую религию бога Вотана. И от этого намека, а также потому, что шеф позабыл поднять стекло и шофер мог слышать их разговор, Дикс испытывал некоторую неловкость. Он попросил разрешения закурить и осторожно поднял блестящую крышку пепельницы.
Наступила тишина. Слышался лишь равномерный шум мотора приглушенный и несколько смягченный: они уже покинули город и подымались в горы по узкому шоссе среди высоких, покрытых снегом сосен.
Дикс жадно глотал сигаретный дым и стряхивал пепел в металлическую коробочку настолько сосредоточенно, будто крайне важным было не уронить ни единой пылинки на пестрый коврик под ногами. Все его чувства были обострены до предела. Он не знал еще, к чему клонит Геринг и зачем столь срочно вызвал его к себе, но ему было приятно ощущать, как машина углубляется в зимнюю тишину гор. В этом безмолвном скольжении между деревьями, вдали от людских глаз, было нечто таинственное, действовавшее на него возбуждающе и многообещающе.
Он прибыл в красивый охотничий замок Геринга и через несколько минут уже сидели возле низкого столика перед огромным пылающим камином, стены просторного зала были в изобилии увешаны охотничьими трофеями, дорогими картинами.
Геринг подал гостю тяжелую хрустальную рюмку с коньяком и, подняв свою, поздравил с благополучным прибытием. Потом зажег сигару и начал тихим, необычно озабоченным голосом:
— Прошу извинить меня за то, что я испортил вам рождество, Дикс, но дело серьезное и не терпит отлагательств… Вам, вероятно, известно, что вчера вечером закончился Лейпцигский процесс. Наша партия и подавляющее большинство народа недовольны приговором и никогда не примирятся с тем, что отъявленный враг Германии оправдан.
Дикс беспокойно задвигался в мягком кресле. Вчера он слышал по радио сообщение о завершении процесса, но ему ни на мгновение не приходило в голову, что Геринг мог вызвать его в связи с этим. Он все еще не понимал, что же требуется шефу от него. Подготовкой и проведением процесса занимались лично Геринг и главарь берлинских штурмовиков граф фон Гельдорф. Дикс находился в стороне, — возможно, потому, что он был беспартийным и в первые месяцы нацисты не питали к нему особого доверия. Позже, когда Геринг оказал ему свое покровительство, он не раз упоминал о процессе, а после допроса в качестве свидетеля долго хвалился, как ему удалось прижать к стене этого дерзкого и невоспитанного Димитрова. И это было все. Но вот теперь, когда дело сделано, они неожиданно вспомнили о нем.