24.
Ночь он провел спокойно и, когда на рассвете за ним действительно пришли, молча собрал свои вещи и покинул камеру.
Он все еще находился в плену того странного, невыразимого чувства, которое зародилось в его душе поздней ночью после долгих размышлений и которое вселило в него неясную надежду на спасение. Он знал, кому обязан этим чувством, и, шагая по глухим коридорам тюрьмы, видел лица Клуге и Штайнера, вновь слышал их голоса и с мягкой горечью сожалел, что не успел попрощаться ни с тем, ни с другим так, как ему бы хотелось.
Но когда он оказался на тюремном дворе, где еще густел предрассветный сумрак, и увидел черный фургончик с открытой задней дверцей, его мысли тотчас обрели деловитость. Конечно, он не ожидал никаких чудес, но все же втайне на что-то надеялся. Однако ничего не изменилось, события разворачивались, следуя неумолимой железной логике.
Над входом тускло светила лампа; в ее слабом, желтом мерцании, смешанном с мутным светом утренних сумерек, Димитров различил двух полицейских и человека в штатском, в кожаной каскетке и сапогах.
Привели Танева и Попова, они были еще сонные и зябко поеживались в своих тонких пальто.
Когда все трое заключенных оказались вместе, тот, что был в штатском, подошел к ним, и Димитров узнал его — это был Хеббе.
— Господа, я получил приказ перевести вас в Берлин! — сказал Хеббе. — Так как погода холодная, на вас наденут шубы.
Он дал знак полицейским, и те достали из фургончика три огромным тулупа.
— Кто отдал этот приказ и с какой целью? — спросил Димитров.
— Не могу вам сказать ничего определенного, но предполагаю, что это связано с вашей высылкой.
— Будем надеяться! — подхватил Димитров и поспешил перевести товарищам объяснение Хеббе.
Танев и Попов оживились, охотно облачились в широкие шубы.
Димитров взял свою, но не надел, а перебросил на руку. Он не ожидал от нацистов подобного шага и немного недоумевал: предположим, их должны застрелить «при попытке к бегству», зачем тогда наряжать их в такие тяжелые шубы?.. Уголком глаза он стал наблюдать за Хеббе и заметил, что полицейский чиновник замялся.
— Прошу вас одеться, господин Димитров, — произнес он наконец.
— Благодарю, но мне пока не холодно. Я наброшу шубу внутри машины.
Хеббе нетерпеливо настаивал.
— И все же наденьте! — Он открыл портфель и извлек оттуда какой-то лист бумаги. — В приказе четко сказано, что, учитывая малочисленность охраны, на вас полагается надеть… наручники. И если это сделать сейчас, вы не сможете надеть шубу.
— Какие наручники?! — гневно произнес Димитров. — Вы забываете, что мы оправданы!
Хеббе пожал плечами.
— Я протестую! — повысил голос Димитров. — Мы не убийцы!
— Приказ, господа! — проговорил чиновник. — Вы должны подчиниться.
— Покажите этот приказ!
Хеббе чуточку поколебался, потом подал листок… «По указанию министра внутренних дел… — прочел верхнюю строчку Димитров. Бросив взгляд вниз, он остановился на последней строке: — …доставить в Берлин, в здание гестапо, на улицу Альбрехтштрассе, где ожидать дальнейших распоряжений… Возлагаю исполнение настоящего приказа…»
Димитров опустил руку. Так вот почему все сохранялось в полной тайне, вот отчего Клуге и Штайнер были так осторожны… Итак, их отправляют в гестапо. И теперь никто не скажет, куда будет лежать их дальнейший путь. Разумеется, это еще вопрос — доберутся ли они вообще до Берлина. Если учесть эти шубы и наручники, — тем более. Скорее всего по дороге их сбросят в пропасть, инсценируя катастрофу на обледенелом шоссе…
Димитров посмотрел на своих товарищей и вдруг почувствовал, как некая невидимая, но плотная стена отделила его от них — он понял все и теперь знал совершенно определенно, что наступавшее утро станет последним утром в их жизни. А они ничего не подозревали, даже выглядели довольными: впервые за все время они могли согреться.
Вскоре двинулись в путь. Кузов машины был разделен на две узких, темных клетки по бортам. В одну вошел Димитров, в другую — Танев, Попов в сопровождении единственного полицейского сели на скамейку позади двустворчатой дверцы.
В стенке фургончика было сделано небольшое зарешеченное отверстие, и Димитров стал смотреть в него. Мимо проплыли серые, мрачные стены тюрьмы, потом проскрипели массивные ворота, послышались грубые, сонные голоса — здание тюрьмы осталось позади. Постепенно стало светать — в хаосе мутных тоскливых потоков света предметы казались нереальными, словно плавали в пространстве без опоры и связи между собой.