Он улыбнулся, вспомнив о Штайнере. Показалось странным, что сейчас он подумал о нем с волнением и искренним сожалением. Жаль, что не придется больше поговорить с ним и с такими, как он, которых еще можно изменить! Жаль, что не будет больше никогда тех маленьких, чудесных праздников, когда воочию видишь, как в темных душах людей появляются первые проблески света и как к далекой цели начинают стремиться даже самые отчаянные, казалось бы неисправимые пессимисты.
Осознав это, он лишь сейчас ощутил леденящее дыхание смерти, почувствовал, как кровь начинает стынуть в жилах. Нет, нельзя умирать — еще есть ради чего жить: надо сделать еще так много и здесь, и в других странах, на которые уже медленно и властно надвигается мрак фашизма.
Он опять выглянул в оконце и снова увидел глухие, подернутые туманной, морозной дымкой места. Обрывы вдоль пути становились все отвесней, повороты дороги все круче. Что в самом деле могло помешать им исполнить свое намерение? Здесь или там, за этим поворотом или у той — еще более глубокой пропасти! Что изменит ход событий? Остается одно — не дать им повода торжествовать. Надо показать, что ты даже не помышляешь о смерти, презираешь ее, как презирал во время процесса!
Из кабины вновь послышались неясные сердитые голоса, и вдруг машина резко снизила скорость. Лишь сейчас Димитров обратил внимание, что ехали они как-то странно — то начинали стремительно убыстрять ход, то едва-едва ползли, чуть было не останавливаясь. «Может, подыскивают подходящее место», — решил он, и в этот момент машина окончательно стала.
Хлопнула дверца, обледенелая земля захрустела под чьими-то сапогами, забряцало железо замков, загремели задвижки, и в клетку хлынул свет.
— Вылезай! — грубо скомандовал полицейский.
Димитров лихорадочно соображал. Неужели их хотят застрелить? Зачем тогда эти шубы и наручники?.. Он спрыгнул на землю и огляделся. Они остановились на обочине шоссе, у опушки густой дубравы. Наверное, они находились на самой вершине перевала, так как сразу же за машиной дорога начинала резко опускаться.
Их подвели к кабине, где Хеббе свинчивал крышку с большого блестящего термоса.
— Освободите им руки! — сказал он, не подымая головы от термоса.
На земле, возле него, стояла сумка, в которой виднелись маленькие алюминиевые чашки. Хеббе извлек пробку, присел над сумкой и стал разливать теплую, дымящуюся жидкость по чашечкам. Через минуту, раздав им кофе, он обратился к Димитрову:
— Вот видите, как мы стараемся сделать ваше путешествие приятным.
Димитров посмотрел на него недоверчиво и испытующе.
— Да, вижу! — ответил он, отпивая кофе.
Заметив, что Танев и Попов смотрят на него, не решаясь поднести чашки ко рту, он подошел к ним и тихонько прошептал:
— Пейте! Это не опасно… Хотят нас довезти.
— А нас действительно везут в Берлин, чтобы выслать?
— Наверное! Не могут же нас бесконечно держать в тюрьме.
Полицейский предупредительно кашлянул, Димитров бросил на него молниеносный взгляд, и тут неожиданно его внимание привлек шофер — молодой парень с тонкой, красивой шеей, который, отдыхая, стоял чуть поодаль, прислонившись к крылу автомобиля. Раньше Димитрову не приходилось его встречать. От всего его облика веяло мрачным отчаянием, за которым угадывалось глубокое душевное смятение. По тому, как быстро он отвел взгляд и принялся лихорадочно шарить по карманам в поисках сигарет, можно было недвусмысленно судить, какое сильное душевное беспокойство испытывает он сейчас… «Неуравновешенный человек», — подумал Димитров и невольно подивился самообладанию Хеббе. Неужели этот скучный, весьма посредственный чиновник обладал талантом незаурядного актера?
Он пристально посмотрел на Хеббе, и смутное подозрение закралось в его душу.
— Я бы полностью согласился с вами, не будь этих поистине необъяснимых предохранительных мер, господин Хеббе, — сказал Димитров, осторожно нащупывая путь к разгадке. — Неужели вы полагаете, что мы решимся на побег во время поездки? Мы не пойдем на это хотя бы потому, чтобы не давать вам повод ликвидировать нас «при попытке к бегству».
Хеббе нахмурился.
— Впрочем, подобный поступок выглядел бы крайне нелогично, и вам едва ли бы пришло в голову обряжать нас в шубы, будь у вас такое намерение, — продолжал рассуждать непринужденным тоном Димитров. — Совсем другое дело — вариант падения в пропасть…