— Не понимаю, на что вы намекаете! — нервно прервал его Хеббе и стремительно обернулся к шоферу, — на лице его было написано бесконечное удивление и глубокое беспокойство. Димитров с интересом следил за Хеббе. Неужели он все-таки ничего не знает?.. Словно почувствовав любопытство, которое проявлял к нему Димитров, Хеббе глотнул кофе и пробормотал:
— Думаю, что мы никогда не давали вам повода быть недовольным.
Димитров иронично усмехнулся:
— О, это сказано недостаточно веско, господин Хеббе. По крайней мере, если иметь в виду те органы, которые вы представляете… В остальном же у меня действительно нет никаких оснований быть недовольным немецким народом и рабочим классом Германии. И я уверен, что еще вернусь в Германию, но как гость ее будущего рабоче-крестьянского правительства.
Хеббе, который снова уставился на шофера, вздрогнул и холодно заметил:
— Пока я жив, едва ли это произойдет.
— Весь вопрос в том, что никто не знает, сколько он будет жить, господин Хеббе! — ответил с вежливой улыбкой Димитров и отдал ему чашку.
Им снова надели наручники и стали сажать в машину. И в тот момент, когда Димитров занес было ногу на стертую до блеска металлическую ступеньку, он увидел в сотне метров позади от их фургончика три легковых автомобиля, стоявших у обочины шоссе, возле самой опушки леса. Это были машины различных марок — ему сразу же бросилась в глаза знакомая форма черного советского лимузина, потом он узнал большой темно-серый «форд» и зажатый между ними старенький «ситроен».
Времени рассматривать все это в подробностях не было ни секунды, — с сильно бьющимся сердцем он шагнул внутрь кузова. Успел лишь шепнуть товарищам: «Не бойтесь ничего, за нами следуют советские люди!» — и снова оказался в тесной, темной клетке.
И только теперь понял, что, в сущности, произошло. Они были спасены! За ними двигались верные, надежные друзья, которые не допустят, чтобы случилась беда. Он почувствовал, как руки в наручниках бессильно опустились, повиснув, как плети… Неужели это правда? Как же все произошло? Кто им сообщил?.. Выходит, напрасно он боялся, что люди доброй воли ничего не узнают! До них дошла тревожная весть, и они приняли необходимые меры! Что другое могли они предпринять, как не отправиться за ними следом?
Так вот почему их фургончик двигался так неровно — то медленно, то быстро. Шофер явно пытался отделаться от преследователей, но безуспешно. Это, видимо, послужило и причиной частых распрей в кабине. Должно быть, Хеббе требовал, не взирая на эскорт трех машин, следовать спокойно по намеченному маршруту. А это означало, что он ничего не знает о задуманной операции. Димитров вспомнил, как Хеббе держался, когда пили кофе, вспомнил беспокойные взгляды, которые он то и дело бросал на порядком обескураженного и смущенного шофера. Итак, Хеббе не был посвящен в тайный план. Получается, что готовились пожертвовать и им…
Машина стремительно мчалась к долине, но, сколь бы ни возрастала ее скорость, как бы ни заносило ее на поворотах, Димитров был спокоен, — теперь они уже вырвались из рук своих палачей. И пусть он не видел своих незнакомых, но преданных и верных защитников, зато чувствовал их рядом с собой и знал, как зорко следят они за каждым маневром их мрачного катафалка.
А вот уже началась равнина, — он ощутил это всем своим существом и, выглянув в оконце, увидел бескрайнее поле в серо-молочной мгле. Шум мотора стал тише, и из кабины до слуха Димитрова опять донеслись неясные, сердитые голоса Хеббе и шофера.
Прильнув к окошечку, Димитров пытался рассмотреть, нет ли позади машин, и, хотя ничего не увидел и не услышал шума автомобилей, он знал, что они следуют за ними на неизменном расстоянии и что именно это вызвало очередной спор в кабине за тонкой стенкой.
Вдруг где-то впереди и чуть слева показался неровный ряд верб. Машина резко уменьшила скорость, затем как-то неуверенно рванула вперед, подпрыгивая на неровностях дороги. Все сильнее стал доноситься шум клокочущей воды, деревья придвинулись вплотную, и он понял, что сейчас они ехали берегом большой реки.
На секунду машина остановилась, потом тронулась снова, но уже не по шоссе, а по каким-то расшатанным, кривым обледенелым балкам. Димитров привстал на цыпочки и увидел мост — перила были поломаны, кое-где не хватало целых секций, за зияющими проемами бурлила коричневая, вспененная вода.
Они ехали так медленно, что он невольно затаил дыхание. Он понимал, что, наверное, все планы были построены в расчете на этот старый, прогнивший деревянный мост и что, по всей вероятности, здесь их намеревались сбросить в реку. Мороз прошел по коже, когда он представил, как большие шубы начинают тяжелеть от ледяной воды. Он стоял, прижавшись к холодной стенке фургона, — вместе с машиной его подбрасывало, когда колеса перекатывались с одной балки на другую. По шуму воды он догадался, что проехали середину моста и приближались к противоположному берегу.