— Слушаюсь, господин премьер-министр! — кивнул головой Дикс.
Дорогой французский коньяк растекся по жилам, вызвав приятное чувство расслабленности. Но, как всегда, это состояние не притупило наблюдательности Дикса, наоборот, — чувства обострились, многократно возросла способность улавливать тончайшие нюансы слов и жестов, безошибочно разгадывать самые потаенные мотивы. Он вспомнил о распространившейся в ноябре молве, если верить которой, Геринг во время допроса в качестве свидетеля не устоял против убийственной логики Димитрова и потерял присутствие духа. Не было ли это истинной причиной теперешней активности премьер-министра? Геринг никогда не простит болгарину, что тот заставил его проглотить горькую пилюлю, чему стали свидетелями миллионы радиослушателей. Дикс понимал, что весь фокус состоит именно в этом, но ему доставляло удовольствие прикидываться наивным и искренне верящим в серьезные государственные доводы Геринга. Он испытывал удовлетворение по двум причинам. Во-первых, им овладевало злорадное чувство торжества при мысли, что шеф, пусть поздно, но все же вынужден был обратиться к нему за помощью, вспомнив наконец, что Дикс целых десять лет руководит отделом по борьбе с коммунистами. Во-вторых, он вновь испытал чувство облегчения от сознания того, что находился в стороне от этого неумело состряпанного процесса и это спасло его от множества забот и тревог.
Вошел пожилой лакей и пригласил господ к столу.
Геринг резко вскочил с кресла.
— Идемте, Дикс! Сейчас вы будете иметь удовольствие отведать вкуснейшую рождественскую утку, такую вам вряд ли доводилось пробовать ранее!
5.
— Дышите!.. Покашляйте!.. Не дышите!.. Можете одеваться.
Доктор Штайнер вынул из ушей дужки стетоскопа и принялся наматывать на них резиновые трубки. Димитров протянул руку к рубашке.
В камере было светло и сравнительно тепло. Наступил тот самый час, когда в полдень на совсем короткое время лучи солнца касались верхнего угла маленького окошечка и проникали внутрь мрачного помещения. Косой столб света, густо насыщенный пылинками, протянулся от окошечка к двери, и в нем стремительно клубились бесформенные струи голубоватого дыма от сигареты Штайнера.
— У вас обострился бронхит, — сказал доктор, бросая спичку на пол. — Но это не все. Нервы тоже не в порядке.
Доктору было около тридцати пяти. Этот крупный, несколько медлительный мужчина с чуть рябоватым лицом и бледными губами с розовыми трещинами в уголках имел вид хронического диабетика.
— Вообще говоря, вы нуждаетесь в длительном систематическом лечении.
Димитров сел на постель и не спеша начал застегивать пуговицы рубахи.
Штайнер наблюдал за ним с затаенным любопытством.
— Разумеется, винить тут некого. Пеняйте на собственный острый язык!
— С этим человек рождается, — заметил Димитров, и легкая улыбка пробежала по его лицу. — Это как родимые пятна… Вы не согласны?
Доктор не ответил, взгляд его внезапно уперся в стол, и рыжие брови полезли вверх. Прямо перед ним, на стопке книг, лежали три советские газеты. Штайнер взял одну из них. Его маленькие бесцветные глазки оживились, губы скривились в привычную гримасу. Наконец он пробормотал, не поднимая головы:
— О, вам не приходится жаловаться на нашу тюрьму!
— Да, после почти целого года ожидания я получил-таки наконец три номера за прошлый месяц.
— До сих пор вы считались подсудимым!
Димитров промолчал и, видя, что Штайнер с любопытством вглядывается в текст, спросил:
— Вы понимаете по-русски?
— Ровно столько, чтобы уразуметь, что вы стали знаменитостью! — ответил врач, постукивая пальцем по газете.
Димитров несколько смутился.
— Лишь вчера мне стало ясно, как много писала советская печать о процессе.
Штайнер недоверчиво взглянул на него.
— Если вам удастся вырваться из Германии, можете рассчитывать на славу и вольготную жизнь! — заметил он. — Только мне не верится, что вы вырветесь.
Димитров посмотрел на него с удивлением.
— Благодарю за откровенность.
Штайнер направился к двери.
— Я пришлю вам порошки. Избегайте пить холодную воду… А о том, будто вы не знали, насколько стали известны, рассказывайте другим!..
Димитров остался один. Он стоял посреди камеры, устремив взгляд на дверь, и на лице его играла задумчивая улыбка. Собственно, чему тут удивляться? Он давно постиг бездонный скептицизм доктора. Сын водопроводчика, выросший в нищете, Штайнер был озлоблен жизнью и держался со всеми подчеркнуто грубо и бесцеремонно. Так же вел он себя и с Димитровым. Они часто спорили, расходились во мнениях, но, кто знает почему, Димитров не находил оснований сердиться на него.