— Да, конечно, Максим. Мои туфли напомнили тебе её кроссовки, — подсказала я Максу, понимая, что эта Виктория доставила немало неприятностей семье Быстровых.
Неприятностей, а, может, и горя… Не зря Макс так волнуется. В воздухе висит такое напряжение, что я боюсь взрыва от малейшей искры. А искра эта вот-вот должна вспыхнуть. И от того, как мы поймём друг друга, зависит многое. Очень многое.
Я вижу, что Максу трудно говорить. Трудно даются воспоминания. Словно причиняют боль, которую он пытается преодолеть.
— Максим, можно вопрос? Извини, что перебиваю тебя.
— Можно, Лера. Говори.
— То, что ты хочешь мне рассказать, навсегда изменило вашу жизнь в семье, — я тронула его плечо, попросив таким образом, чтобы теперь он дал мне договорить. — Подожди, ещё успеешь рассказать. Я вижу, как ты переживаешь. Скажи, ты рассказывал это кому-нибудь до меня? Например, обращался к психологу?
— Лера, ну какие психологи. Об этом не может быть и речи, — кто бы сомневался, такой парень сам решает свои проблемы.
Для него это будет проявлением слабости.
— Хорошо, ну друзьям, может, говорил? Знаешь, так бывает, поговорили между собой. Сразу легче стало.
— Не так много у меня настоящих друзей. А у Лёхи и без меня проблем хватает. И тебе я бы не рассказал. Знаю, что у тебя болеет мама. А тут ещё я. Со своими разговорами. Но я виноват перед тобой. И хотелось бы, чтобы ты меня поняла. Поняла, почему я так поступил. И это не оправдание.
— Макс…
— Тсс, тихо, — он взял мою ладонь в свою. — То, как я относился к тебе, не имеет оправданий. Поверь, за этот месяц я многое пересмотрел в своей жизни. Многое передумал. Я знаю, в это сложно поверить. Но я готов доказать тебе. Я даже готов отказаться от вечеринок, если они тебя смущают. По сути, без всего этого очень легко прожить.
— Макс, это лишнее. Ты свободный человек. Я не держу на тебя зла. Но ты же понимаешь, что между нами ничего нет?
— Я понимаю.
— Я рада этому.
Наш разговор потёк совсем в другом направлении. Я вижу, что Макса не устраивают мои ответы, но хотя бы исчезла эта тревожность. И теперь мы сможем закончить наш разговор, который должен принести облегчение обоим.
— Рада, — вздохнул он. — Но, тогда знай хотя бы это. Ты сразу мне понравилась. Но я не поверил тебе. Думал, что ты, как одна из многих, решила вот таким способом подкатить ко мне. Может, сразу и случайно всё получилось. А потом… Понимаешь, девчонки в школе уже готовы были на всё…
— Я понимаю, Максим. Насчёт Виктории ты тоже сразу сделал свои выводы?
— Да. Только в отношении неё я оказался прав. Точнее, даже я не смог предположить, на что она оказалась способна.
Мама приютила её. Она спокойно дописала свой диплом. Устроилась к папе на работу. А продолжала жить у нас. Мама, может, и чувствовала подвох. Должна была чувствовать. Папа и до этого немного уделял нам своего времени. А теперь и вовсе как будто избегал нас. Приходил домой на взводе, дёргал нас по мелочам.
Первым узнал я. Я застал их в недвусмысленной позе на рабочем столе отца. В тот день я не пришёл ночевать домой. А когда появился, то понял, что расстроил маму ещё больше. И решил бороться за свою семью. Первым делом собрал её вещи и вышвырнул их на улицу.
Виктория больше не жила у нас. Но родители стали жить в разных комнатах. А потом…
Потом заболела мама. Нехорошо заболела. Целый год я заставлял её бороться. Но она не хотела вести борьбу. Хоть и сильно любила меня. Это я точно знал.
Через какое-то время мама стала не похожа сама на себя. Болезнь совсем источила её. Виктория, наоборот, стала появляться у нас чаще. Якобы, чтобы нам помочь. И выглядела, как с обложки дорогого журнала.
Похоронив маму, мы с отцом совсем отдалились. Нет, у меня по-прежнему всё было, чего бы я ни пожелал. Только вот ничего не хотелось. На автомате окончил школу. От дедушки мне достались кое-какие сбережения. И я вложил их в ценные бумаги. И ушёл служить в армию.
В своём юношеском максимализме я считал, что нельзя пользоваться деньгами отца. Это сейчас я понимаю, что его деньги, это деньги и мамы. Это она его во всём поддерживала. Это она создавала уют. Это она, моя дорогая мамочка…
— Максим…
Я крепко сжала его ладонь. Какую силу он должен был преодолеть, чтобы произнести вслух практически незнакомому человеку последние слова.