Обивка стен и обюссоновский ковер заглушали шум шагов и голоса. С улицы сюда не доходило ни звука. Царившая здесь тишина была какой-то совсем особенной, такая вообще-то бывает только далеко от больших городов; даже не в том было дело, что за порог комнаты не переступали звуки, глубокая тишина шла изнутри, и сердце ощущало ее раньше, чем слух. Пришедшему с улицы человеку начинало казаться, будто среди этих стен жизнь звучит тоном ниже.
Анриетта рылась в огромном шкафу и, увидев на пороге сестру, захлопнула дверцу. Она плотнее закуталась в небесно-голубой пеньюар и резко обернулась.
— Ну? — бросила она вполголоса.
Элиана знаком показала, что хочет сначала сесть, и устроилась перед камином, на низеньком стуле с выгнутой спинкой. Под тревожным взглядом сестры она сразу утратила все свое мужество и невольно отвела глаза.
— Боюсь, что тебе придется обойтись без этих денег, — одним духом выпалила она.
Положив ладони на колени, Элиана потупилась, боясь показать сестре свое измученное лицо. Она ничуть не удивилась бы, если бы Анриетта набросилась на нее с бранью, и радостно выслушала бы самые жестокие упреки, но она услышала только глубокий вздох, окончательно ее добивший. «Бедная девочка… Она так на меня рассчитывает, — подумала Элиана, — хоть бы отдать ей этот чек!»
— Предположим, что Тиссеран не был бы с тобой знаком, он ведь выкрутился бы как-нибудь, — наконец проговорила она, взяв руку Анриетты, стоявшей перед ней, и во внезапном порыве нежности прижалась губами к этой тоненькой ручке со слегка загнутыми кончиками пальцев. А над своей склоненной головой она услышала слабый голосок Анриетты:
— Достань мне денег, Элиана.
— Не могу, я же сказала…
Краска стыда за эту ложь залила ей лицо. Она машинально притянула к себе подол небесно-голубого пеньюара и провела ногтем по шву. Тут против ее воли с губ сорвались слова;
— Ты так привязана к этому человеку?
— Конечно.
— Больше, чем… к Филиппу, даже вначале?
— Гораздо больше.
Элиана выпустила руку сестры и пригнулась еще ниже к коленям.
— Но ведь Филипп что-то для тебя все-таки значит?
Слова эти Элиана произнесла чуть слышно, словно обращалась к огню, бившему ей в лицо.
Анриетта взглянула на хрупкую фигурку сестры, обтянутую черным платьем, на это плечо, упиравшееся ей в колено.
— Что ты сказала, не слышу…
— Да так, пустяки.
Черноволосая, коротко остриженная головка склонилась еще ниже, открыв плохо подбритый затылок. Наступило молчание.
— А ты не могла бы достать мне денег не у Филиппа?
— Слушай, детка, своих бумаг я не трону. Это слишком неблагоразумно.
— Может, тебе кто из друзей даст эту сумму в долг?
— Не думаю. Да я совсем сна лишусь.
— Но, в конце концов, Филипп вполне мог дать тебе семь тысяч франков. Подумаешь, семь тысяч! Он же богатый, очень, очень богатый. Он сам сказал нам, что скоро у него будет масса денег.
— По-моему, он уже жалеет, что вышел из дела.
— Ты с ним вечером говорила?
— Нет, но вид у него ужасно мрачный.
— И он отказал тебе, не дал денег?
Элиана прижалась щекой к колену сестры, словно хотела спрятаться. В глазах ее застыло отчаяние.
— Отказал, — пробормотала она.
— Просто поразительно, — проговорила Анриетта. — Отказать тебе в чем-то, тебе… Ну что же мне делать, Элиана, скажи? Пойми, мне необходимы эти деньги.
— Попроси сама у Филиппа.
— Ты что, смеешься надо мной? Он же начнет допытываться, зачем да почему.
— А может, и не начнет.
— Я не желаю рисковать. Мне и так трудно с ним разговаривать.
Сердце Элианы забилось.
— Ничего не понимаю, — произнесла она. — Значит, ты его совсем не любишь?
— Просто я о нем никогда не думаю.
— А он?
— Что он? Странный вопрос! Откуда я-то знаю! Он даже никогда на меня не взглянет.
— А когда он с тобой наедине…
— Он никогда со мной наедине не бывает, ты же сама знаешь.
— Ну, а ночью?.. — пробормотала Элиана.
И в густой тишине спальни она услышала откуда-то сверху голос сестры, протянувшей с удивлением:
— Ночью…
Элиана нагнулась еще ниже, обеими руками обвила белоснежные ноги сестры и застыла в позе молящейся.