Только на лестнице, уже натягивая перчатки, он сообразил, что сам не знает, что собирается делать. Просто его выгнало из дому желание уйти. Бывало, взяв такси, он тупо молчал на вопрос шофера — куда везти. «Везите куда угодно! — хотелось ему крикнуть. — Лишь бы было подальше и покрасивей!» — да не хватало духу. Сегодня он дошел по авеню вплоть до Трокадеро и уже на ходу составил подробный план времяпрепровождения. Над самой мостовой, вздувая столбы серой пыли, проносился пронзительный ветер. Схваченная морозом земля аллеи для верховой езды хранила то четкие, то полустертые отпечатки подков. Время от времени юные офицеры в черных мундирах, по двое, по трое, на рысях направлялись в Кур-ла-Рен. Они смеялись, болтали, голоса их слышались то отчетливо, то рвались от тряской рыси коней. Когда они поравнялись с Филиппом, он замедлил шаг и потом еще долго глядел им вслед, уже с трудом различая на площади их стройные, возвышавшиеся над автомобилями торсы. Его пронзило смутное желание жить с ними одной жизнью, с ее низменными, как ему казалось, страстями; и вдруг все его планы насчет сегодняшнего времяпрепровождения показались глупыми; какая-то странная связь возникала между мыслями, бродившими в голове, и затейливым перестуком копыт, тюкавших вразнобой по замерзшей земле. Мысль его внезапно вернулась вспять, и он осудил себя, суетного, ни на что не годного, а главное, почувствовал себя униженным еще сильнее, чем прежде. И он подумал даже, а не вернуться ли лучше домой, скинуть роскошное пальто, закрыть ставни и забиться в темный угол, пускай дневным светом наслаждаются другие.
Добравшись до площади Трокадеро, он остановился передохнуть и, сунув два пальца за кашне, оттянул его от шеи. Где-то там дальше скрежетали тормоза автобусов и белесое ватное небо словно бы спускалось на землю, чуть не касалось верхушек невысоких деревцев, стоявших вокруг пустой беседки. Он пересек авеню и направился ко дворцу. Ледяной ветер гулял вокруг стен цвета ржавчины и с силой врывался в галерею, где в клубах пыли плясали обрывки бумаги. К решетчатой ограде театра был прислонен задник декорации, где можно было еще разглядеть листву, пронизанную желтыми пятнами света; другой задник валялся на земле. Не подымая глаз, Филипп взошел по ступеням, их было пять не то шесть, и постоял под сводами между приземистых колонн. Придерживая от ветра шляпу и жмурясь, Филипп прошел в другой конец галереи. Прислонившись к стене, он набрал полную грудь воздуха, как будто находился на корме корабля.
У его ног сады с оголенными куртинами отлого спускались к реке, молочно-зеленоватой, и отсюда казалось, будто течет она по дну глубокого рва. На том берегу тесно составленные глыбы домов таяли в серой, широко разлитой дымке, где причудливо вился дым, сорванный ветром с крыш. Пелена свинцовых туч, наползавших с востока, разметалась клочьями над Парижем, и его купола и колокольни были словно вехи широкой извилистой дороги. А в самом центре, прочно укоренившись среди зарослей деревьев, Эйфелева башня, перешагнув через цветники Марсова поля, царила надо всем Парижем.