В зале стояла тяжелая влажная духота, а в надышанном воздухе, перехватывавшем глотку, порхали отрывки из знакомых опер. Филипп ощупью нашел свое место и снял пальто. На экране суетились двое. Первый, производивший комическое впечатление из-за своей толщины, трагически прикладывал ко лбу растопыренную пятерню и произносил что-то, но что — неизвестно. Второй, помоложе, строил глазки и еле цедил слова сквозь усы. Наконец появилась женщина с выщипанными бровями и черным от губной помады ртом; на ней был фартучек, как у горничной; она бросилась на грудь толстяку, который сначала было отпихнул ее, а потом крепко прижал к своему чреву. Тот, что помоложе, хихикнул и ушел. Оставшись одна, красавица начала неистово рыдать; чтобы публика ничего не упустила из этого зрелища, она шагнула вперед, и лицо ее заполнило весь экран. Публика различала даже поры ее кожи. Огромные зрачки тонули в слезах, а слезы лились потоком, приводя на память водосточную трубу во время грозы. Пьянящая музыка сопровождала эту великую грусть.
Филипп не сразу распутал нить интриги. После каких-то бестолковых перипетий женщину снова показали крупным планом, но на сей раз она уже не плакала, напротив, счастливо улыбалась, отчего на щеках ее появились ямочки; потом она бросилась к какому-то желторотому юнцу, который грубо взял ее лицо в ладони и впился поцелуем в губы. Оркестр заиграл из «Манон».
Все это не слишком интересовало Филиппа, и он давно уже поднялся бы и ушел, если бы не заплатил так дорого за честь восседать в этом зале. На приставном стуле без спинки приходилось сидеть сгорбившись. Филипп переменил позу, начало ломить поясницу.
А тем временем интрига развертывалась еле-еле и до чрезвычайности подробно. Один эпизод сменялся другим, и неверная супруга раззадоривала теперь какого-то офицерика в беседке, увитой глициниями. Или, высунувшись из кухонного окошка, подстерегала появление поставщиков и, сколько позволяло приличие, выставляла напоказ голые руки и грудь. А в другой раз выпроводила из спальни лицеистика, и тот, в расстегнутой сорочке, бросился к двери, прихрамывая, так как нес в руке ботинок.
Благородный супруг подозревает неверную и зорко следил за ее похождениями; зрителям показали, как он бежит по длинному коридору и, согнувшись, печально подглядывает в скважину замка абсолютно пустой комнаты. Публика гоготала. И вдруг фильм утратил комический элемент, и в игре ничего не подозревавших актеров проглянул подлинный лик отчаяния. Бывает порой, что в самой, казалось бы, жалкой книжонке почувствуешь таинственный проблеск чего-то неведомого, попавшегося в капкан магической власти слова.
Один кадр привлек внимание Филиппа. Коридор на экране напоминал отчасти тот, что вел из его спальни в библиотеку, и сердце учащенно билось в течение нескольких секунд — так, будто среди грубого вымысла он вдруг обнаружил частицу себя самого. Какие-то смутные обрывки воспоминаний о собственной жизни отвлекли его от драмы, разворачивающейся на экране.
Так незаметно он перешел в состояние мечтательной полудремы и видел теперь перед собой действующее по воле банального аккомпанемента некое воображаемое существо, и существо это, точный с него слепок, было то свирепым и воинственным, то чувствительным и истерзанным печалью. А на экране актеры шевелили губами, строчили письма, внезапно возникали и исчезали за дверью, но Филипп уже ровно ничего не понимал. Только наступившая тишина вернула его к действительности; он услышал шорох — это музыканты перелистывали на пюпитрах ноты; затем оркестр грянул увертюру к «Вильгельму Теллю»; глухие взрывы ударных предвещали грозу, приближающуюся с грохотом несущегося на рысях кавалерийского эскадрона между отбрасывающими звук откосами швейцарских гор.
На экране была теперь прихожая в бедной квартирке. В углу два черных деревянных сундучка, с гвоздя свисает воротничок и галстук. Темнеет. В полумраке прихожей суетится героиня фильма; действуя споро, как преступница, она подымает крышку люка и спускается на несколько ступенек в подвал. Рядом топчется, дожидаясь своей очереди, какой-то высокий малый с фонарем в руке. Дамочка оборачивается, шлет кавалеру улыбку и скрывается. Теперь в открытый люк лезет по ступенькам и кавалер. Только башка его торчит из подвала, потом и эта физиономия каторжника исчезает, ярко освещенная снизу лучом фонаря. Крышка захлопывается, с минуту на экране никого нет.