Разымчивая любовная мелодия заполняет паузу и будоражит зрителей. Тут в дальнем углу отворяется дверь, и в прихожую растерянно бочком протискивается мужчина. Увидев это пухлое лицо, в поту, в слезах, искаженное страхом и гневом, Филипп забыл все на свете. На экране был муж, обманутый муж, во всей своей ужасающей банальности. Воротничок впивается ему в шею, он рывком срывает его, а на лице застыла гримаса висельника. Он водит перед носом свечу, и огонек ее колеблется от шумного дыхания. Потом на цыпочках, стараясь не шуметь, он, как мальчишка, играющий в прятки, входит в прихожую. Всего несколько шагов — и он наступает на крышку люка и стоит достаточно долго, чтобы вызвать дружный хохот присутствующих. Кто-то крикнул: «Горячо!» И тут произошло одно из странных необъяснимых совпадений. Человек, казалось, услышал этот голос и медленно с полуоткрытым ртом обвел глазами зрителей: по рассеянности он наклонил свечу, и на его шерстяной жилет потекла струйка воска. Эта режиссерская выдумка окончательно развеселила зал; общий гогот заглушил звуки оркестра. Но обманутый муж, охваченный смутной тревогой, уже сошел с крышки и стал бродить по прихожей, наткнулся на сундучок, опрокинул стул и уставился на него непонимающим взглядом. Ярость улеглась; он только тряс головой да плечами безнадежно пожимал, не подымая глаз от пола… В этой пошленькой сцене была печаль, было настоящее. Внезапно рогоносец замечает люк. Этому открытию предшествовала долгая пауза, и публика успела разглядеть, как в больших светлых глазах медленно, но верно зарождается подозрение. Он поставил подсвечник на пол, опустился на колени, схватился за железное кольцо.
Зал замер. Было что-то даже мучительное в общем ожидании того, что произойдет сейчас… Филипп комкал носовой платок во вдруг взмокших ладонях. Для него перестал существовать и зал кинематографа, и окружавшие его люди. Единственным живым существом был этот бедный растерянный дурачок на экране. Филипп не отрываясь смотрел, как тот бесконечно медлительным движением подымает крышку люка; в открывшееся в полу отверстие брызнул свет, подобный лучам подземной зари. Резким движением муж откинул крышку и нагнулся, надеясь разглядеть, что там в подвале творится.
И тут, как всегда, когда обострено до крайности внимание и все в человеке смолкает, Филипп услышал, как из глубины его сердца, из всего убожества его жизни рвутся, просятся на язык слова: «Счастливец, как же он будет страдать!»
***
Выйдя на улицу, Филипп и думать обо всем забыл; как у большинства себялюбцев, легковесность иной раз оборачивалась глубиной. Сейчас его занимал иной вопрос, и, дойдя до Мадлен, он вдруг остановился, стукнул тростью о тротуар: «Почему она уехала?» И тут же внутренний голос ответил; «Ты же отлично знаешь, она в тебя влюблена. А ты ее мучаешь, Филипп, не желаешь мучить, а мучаешь». Улыбка тронула кончики губ. Вдруг ему захотелось пойти повидать свояченицу: сегодня в послеобеденные часы он особенно скучал без нее.
Он шагал теперь по цветочному рынку, из-за колыхавшейся на ветру зеленой брезентовой завесы его зазывали торговки. Среди зимних растений мерцали в кожаных рожках огоньки свечек. Поблекшие от холода букеты зябко кутались в газетные листы… Одни только ядреные ноготки топорщили свои оранжевые венчики, смело вдыхая ветреный воздух. Филипп остановился перед этими представителями сельской флоры; Элиана любила ноготки, нередко ставила их на камин в библиотеке, и Филипп совсем было уже собрался купить всю охапку, которую протягивала ему старуха в пелерине, и поднести цветы свояченице. Вот-то удивится! Но боязнь показаться смешным удержала его руку, рывшуюся в кармане: с этим букетом он будет похож на жениха из второсортной комедии.
Мимо проходило такси, и Филипп махнул шоферу.
Глава седьмая
Пансион, где решила поселиться Элиана, выходил облезлым фасадом на одну из шумных улиц Пасси. Самый обыкновенный четырехэтажный дом, сотни, десятки сотен таких оставило в наследство столице экономное царствование Луи-Филиппа. Здесь вы не увидите фальшивых окон, которые пробивают симметрии ради, и если неодолимая жажда украшать и добавлять выразилась здесь лишь в кованых завитушках на входных дверях, то все прочее свидетельствовало о суровом здравом смысле. Так, скажем, металлические переплеты у окон были действительно переплетами, а не просто предлогом нагромоздить побольше финтифлюшек и вензелей. Надо полагать, что в лучшие времена стены были знакомы с кистью маляра, окрасившего их в желто-соломенный цвет, но от сырости краска пошла волдырями, волдыри полопались от солнца и постепенно обшелушились, обесчестив фасад, наградив его паршой, в каковом виде он и пребывал ныне. Эмалированная дощечка оповещала прохожих о существовании «Большого тенистого сада».