Те силы, с которыми, как признался себе Рахмаэль, ему уже пришлось столкнуться лоб в лоб. «Тропа Хоффмана» с системой телепортации Зеппа фон Айнема и швайнфортскими лабораториями. Любопытно, что вышло из этих «лаб» в последнее время? Что состряпал ренегат из ООН Грегори Глок для своих работодателей? И чем они уже могут пользоваться? Впрочем, в новых устройствах пока нет необходимости, поскольку прежние, как видно, действуют удовлетворительно. Потребность в чудаковатом псевдогении и псевдоясновидящем (если это справедливо характеризует Глока), кажется, еще не прошла… однако Рахмаэль с грустью сознавал, что вклад Глока давно уже стал доступным при необходимости тактическим оружием.
– Сдается мне, – обратилась к нему Гретхен Борбман более спокойным, умиротворенным тоном, – что в нашей сомнительной «реальности», где мы вынуждены куковать вместе с этим несносным типом Омаром Джонсом, жалкой карикатурой на политического лидера, чертовски мало привлекательного. Вы чувствуете приверженность этому миру, мистер бен Аппельбаум? – Она пронзила его ироничным, мудрым взором. – А если бы он уступил иной структуре? – Гретхен обращалась теперь ко всему толпящемуся в кухне классу. – Неужели Синий парамир, в котором вы побывали, Рахмаэль, действительно был хуже некуда?
– Да, – ответил Рахмаэль. Необходимости распространяться далее не было, поскольку никто из теснящихся в помещении людей не нуждался в доказательствах – это подтверждали их напряженные мины. Теперь он понял, почему их общие опаска и враждебность по отношению к Гретхен Борбман указывали на грядущие зловещие события. Сканирование Гретхен никоим образом не было очередной репетицией рутинного анализа мозга, через который каждый из них уже проходил в прошлом. Гретхен уже знала содержание своей псевдореальности. Ее реакция проявилась давно, и теперь в ее отношении к остальной группе четко прослеживались черты этого парамира и того, в какую категорию он укладывался. Очевидно, все это было знакомо и Гретхен, и группе в целом.
– Возможно, – язвительно заговорил кудрявый юноша, – Гретхен меньше очаровал Синий парамир, проведи она в нем некоторое время, как вы, бен Аппельбаум. Что вы на это скажете? – Он впился в Рахмаэля взглядом в ожидании ответа, словно предполагая увидеть его, а не услышать. – Или она успела довольно пробыть в нем, бен Аппельбаум? Вы могли бы это определить? Скажем, по неким признакам или некой… – Он запнулся, подыскивая слова, его губы дрожали.
– Альтерации, – подсказал Хэнк Шанто.
– Я вполне прочно привязана к этой реальности, Шанто, поверьте мне на слово, – отозвалась Гретхен Борбман. – А вы? Все в этой комнате вовлечены в непроизвольное субъективное психотическое проецирование фантазий на обычную структуру, как я, а кое-кто из вас, возможно, вовлечен больше прочих. Не знаю. Кто знает, что творится в мозгу у других людей? Не хочу судить и не думаю, что способна на это. – Она неторопливо, с великолепной напускной бесстрастностью отразила взглядом безжалостную враждебность, излучаемую окружавшими ее людьми. – Не пересмотреть ли вам повторно структуру «реальности», которая, по-вашему, подвергается опасности? Возьмем телевизор. – Ее голос посуровел, он подавлял слушателей своей ироничной энергией. – Отправляйтесь в комнату и взгляните на него, на эту жуткую пародию на президента!
– По крайней мере он реален, – сказал Хэнк Шанто.
– Неужели? – уставилась на него Гретхен и сардонически усмехнулась. Эта абсолютно нечеловеческая улыбка предназначалась всем присутствующим; Рахмаэль заметил, как сник под ее испепеляющим воздействием весь кружок – они буквально отпрянули. Впрочем, его это не коснулось. Гретхен исключила его из числа своих жертв, и он ощутил властность ее решения – он не походил на других, и оба они понимали важность этого факта.
«Нас здесь только двое, я и Гретхен, – думал он, – и по веской причине. Альтерация. Хэнк Шанто прав».
Всматриваясь в массивное лицо Гретхен Борбман, он долго пытался понять выражение ее глаз. Она сохраняла неподвижность и молча отвечала немигающим взором на его упорное аналитическое проникновение в ее внутреннюю вселенную… Никто из них не шевелился; постепенно ему начало казаться, будто неприступная темная пелена в ее зрачках вдруг раскрывается влажным туннелем – и в то же мгновение ему навстречу гостеприимно открылись множество ярких матриц, в которых, похоже, гнездилась ее суть. У него закружилась голова, и он чуть не упал, но успел удержаться, моргнул и выпрямился. Они не обменялись ни единым словом, но теперь Рахмаэль понял, что прав. Он угадал.