Рахмаэль поднялся и неуверенно прошагал в гостиную, где очутился перед заброшенным телевизором – громогласная штуковина сотрясала воплями и визгом комнату, искривляя оконные шторы, стены, ковры и некогда симпатичные керамические лампы. У него на глазах телеприемник искажал окружающее, в нем судорожно кривлялась приземистая укороченная фигура, лихорадочно жестикулирующая, насколько было позволено (или задумано) специалистами по видеозаписи, крутившими пленку на полной скорости.
Увидев Рахмаэля, существо по имени Омар Джонс замерло. Оно уставилось на него с опаской и удивлением; как ни странно, телеверсия президента колонии изучала Рахмаэля не менее пристально и напряженно, чем он ее. Обоих охватило неосознанное тревожное ожидание, оба ни на миг не сводили друг с друга глаз, как будто их жизнь внезапно подверглась опасности извне.
Уставившемуся на телеверсию Омара Джонса немигающим взором Рахмаэлю вдруг стало ясно, что оба они в ловушке, откуда не могут сбежать. До тех пор, пока один из них не сможет… что-то сделать?
Скованный отупляющей усталостью Рахмаэль, словно сквозь туман, увидел, как неумолимые глаза телефигуры начали смещаться, сходиться и наползать один на другой, пока не слились в единственный, четко обозначенный глаз, пугающий своей яркостью. Перед ним очутилось влажное озерцо, оно вбирало в себя свет и силы из любых измерений и источников, не оставляя противнику никакой возможности отвести взгляд.
Позади прозвучал голос Гретхен Борбман:
– Теперь видите? Некоторые парамиры… – Она помедлила, возможно, оберегая его от переживаний (ей хотелось, чтобы он узнал, но не слишком страдал). – Трудно распознать сразу, – мягко закончила она. Ее ласковая успокаивающая рука опустилась ему на плечо, повлекла прочь от телеобраза на экране, от источающей влагу циклопической твари, прекратившей свои ускоренные разглагольствования и молча излучавшей в его сторону губительные флюиды злобы.
– У него тоже есть описание? – хрипло вымолвил Рахмаэль. – Кодированное обозначение?
– Это реальность, – пояснила Гретхен.
– Синий парамир…
Развернув Рахмаэля так, чтобы он смотрел на нее, Гретхен потрясенно повторила:
– Синий парамир? Неужели вы сейчас видите его? На телеэкране? Но я не верю в водного цефалопода с единственным глазом. Нет, не могу поверить.
– А я было подумал, что вы тоже увидели его, – недоверчиво отозвался Рахмаэль.
– Нет! – Она яростно тряхнула головой, ее лицо окаменело, превратилось в маску. Вначале изменение ее черт на долю секунды показалось ему обычной гримасой, затем вместо традиционной плоти перед ним очутилась маска из старой рассыпающейся древесины, обугленной, словно в пламени, и предназначенной внушить страх наблюдателю. Эта пародия на физиономию гримасничала подвижными, точно ртуть, чертами, отражавшими череду бесконечных нелепых переживаний, и у него на глазах вбирала сразу по нескольку личностей, которые сливались в сочетании, не присущем человеку и не постижимом рассудком.
Медленно и постепенно начали проступать ее подлинные (или обычно воспринимаемые) черты. Маска упала, спряталась, исчезла из виду. Разумеется, она никуда не делась, но хотя бы не угрожала ему. Рахмаэль обрадовался, его охватило облегчение, но вскоре и оно исчезло наподобие личины из обугленного дерева, и он перестал вспоминать о нем.
– С чего это вы решили, будто я увидела нечто такое? – говорила между тем Гретхен. – Нет, ничего подобного. – Ее рука оставила его плечо и дрогнула. Она отодвинулась, словно безвозвратно удаляясь в сужающийся туннель, оставляя его, подобно высосанному насекомому, – назад, в кухню с ее плотной толпой.
– Типичный образец, – сказал он ей вслед, пытаясь «достучаться» до нее, удержать. Но она удалялась, продолжая уменьшаться. – Не может ли быть так, что лишь проекция из подсознания…
– Но ваша проекция неприемлема! – хищно рявкнула Гретхен. – Ни для меня, ни для других.
– Что вы видите? – спросил он наконец. Она уже почти исчезла из виду.
– Даже не надейтесь узнать это от меня, мистер бен Аппельбаум, после всего сказанного вами.
Последовала тишина. Затем в динамик телевизора с мучительным трудом пробился слабый стонущий звук, который постепенно перешел в разборчивую речь сносного тембра и темпа – категории восприятия Рахмаэль вновь достигли функциональной параллели с осью пространства-времени образа Омара Джонса. Или же прогрессирование этого образа возобновилось в прежней манере? Остановилось ли время, образ или и то и другое разом… и существует ли время вообще? Он хотел вспомнить, но обнаружил, что это ему не под силу из-за угасшей способности мыслить абстрактно.