Сергей Александрович Шаргунов
Обман
Он встал на краю тротуара. Было два часа дня, лупило июньское солнце, но от сизой дымки на узком пространстве между домами казалось, что уже вечер. Человек смотрел поверх автомобильных стекол, как партизан в мутную болотную водицу: пить — не пить? Гуща дрогнула, случилось робкое движение. Он поднял тяжелую руку, выкинув большой палец. Ноготь был степенно отпущен. Но и все его ногти были длинные, хоть и чистые. Волосы, черные, прямые, были долгими на голове и на лице. Большие жалостливые глаза. Пиджак коряво-коричневого вида сосновой коры. Под пиджаком васильковая рубашка. Мятые черные брюки. На ногах разношенные черпаки. Левое большое плечо ревниво пригибала огромная спортивная сумка. Он держал руку без шевелений, уверенно, с выставленным большим пальцем. Но никто не клевал... Тогда он махнул рукой, говоря себе: «Черт, поеду на метро...» Хотя, конечно, нет, этот человек не чертыхался. Ведь пояс, державший его мятые брюки, покрывали выпуклые буквы. (Мужские ремни с отпечатанной молитвой — такие во множестве выпускают, слова доступны и слепому, если при слепоте он разберет церковнославянский узор.) И тут добыча вильнула. Черный джип.
— Куда, бать? — Шофер всем телом тянулся от левого руля к тротуару. Белая рубаха, под горлом красный галстук.
— Таганская, двести, — с присвистом, в одно слово сказал путник, каждым волоском напрягшейся бороды закалывая мозг бомбилы и масленым взглядом пятная его нестерпимый галстук, и убежденно добавил: — Красная цена!
— «Красная»... Я тебе не чебурек какой, я город знаю свой. Давай по-нормальному. Триста, батя.
— Двести, — повторил ловец, игривым краем слезного глаза приметив, что сзади тормознула и выжидает другая машинка.
— Не по дороге! — тонированное стекло взмыло вверх, сделав черное авто непроницаемым.
На освободившееся место подрулил сиреневый «жигуль».
— Двести, до Таганской, — нагнувшись к кабине, сказал путник.
— Дрюг! — Поплыли сизые губы. — Ты — мой дрюг! — Ярко мигнул золотой зуб. На смугло-медовом, вязком лице раздувались ноздри. — Пятьсот, дрюг! Это — дрюгу...
— Триста, — ласково решил человек, спины не разгибая. Сзади бибикали.
— Ладно, садись. — Лицо скисло. — Не москвич, а?
Человек забросил сумку назад и водрузился спереди.
— Монах я.
— Малахов? — гортанно переспросил водила. — Куда ты, сука, едешь! — Дернулся он на проскользнувшую перед ним тачку и выругался. Открыл дверцу, харкнул в асфальт, с грохотом захлопнул железо. Впереди из дымчатой гари сплошь краснели огни автомобильных задов, как давленые спелые помидоры.
— Не русский, а?
— Почему?
— Не похож.
— Ну, есть какие-то крови, украинская, татарская. Ты сам откуда?
Имя страны звякнуло жестянкой.
— А я белгородский...
— Ну, давай езжай, гад! — закричал водила, жаля пятерней клаксон. Они миновали светофор, но, въехав на мост, опять встали. — Много получаешь?
Монах посмотрел на сизого водилу, всего в синей джинсовой одежке, и отчего-то решил смолчать. Ему показалось унизительным подать сейчас голос. Ругань ранила слух. Чувствуя себя ослабевшим, прикрыл глаза. И тотчас заструилась речка сквозь закат, румяная, как щека великосветской великанши, наморщенная ветерком, как при гигантской улыбке. Магический треск стрекоз, нервных перед сном. Опасные, но притупленные сумерками лезвия осоки. Он держит скользкую удочку. И вдруг она резко — прыг! прыг! бах-бах! Разрастаясь! Стреляя током! До кости! Ура, клюет!..
— Не спи! — водила толкал его локтем.
— Ах... Чего?
— Много платят тебе?
— Много! — возгласил пассажир и грозно заглянул в чужие глаза, отчего те сразу сузились, застилаемые темным медком радушия.
— Жена-дети есть?
— Я же сказал: монах!
Он протер глаза, и в глаза вернулась жалость. «Надо бы добрым внушением, вразумляя...» И зазвучала в памяти рождественская песенка, которую детки из воскресной школы возбужденно пищат: «Все мы люди грешные, ты один святой...» И этот тоже человек, только заблудший, но Создатель один у нас... Один. У нас. От гудения, покачивания и запашка бензина хотелось спать крепко. Водила тоже присмирел, словно застыженный какой-то новостью. Пробка разболталась.
— Ты это... поп, а?
— По бороде не видно? — пассажир беззащитно усмехнулся.
— У меня отец верил! Раньше мало верил! Стариком стал — мечеть! Намаз! Он в мечети упал! Инсульт! Он на постели лежал и каждый день, каждый день кричал: «Давай поднимай! Молитва!» Или я, или брат его поднимал! У тебя Иисус, у нас Иса. Был пророк такой, а?..