— Спаситель.
— А?
— У вас пророк, у нас Спаситель.
— А мне верить времени нет. Знак повесил. Мечеть. Маленькую. Влезли ночью. Радио было, вырвали! Радио слушать любил! Радио «Алла». Не знаешь? Пугачева поет. И мечеть мою снесли. Зачем? Зачем Аллаха оскорбили?
— Нашего Бога звать по-другому, — затекшим голосом заметил монах, тщетно пытаясь вытянуть ноги.
— А тебя как звать? — метнулся ребячливый взгляд.
— Макарий.
— Ахмед. Ты какого года?
— Семидесятого.
— Шестьдесят девятый! Одинаково! Семья дома, жена, дети, двое, я сюда приехал, деньги зарабатываю, посылаю домой. Дорогой город! Пух, — показал Ахмед в открытое окно. — Это не пух, это гниды летают жирные! День в пробке торчу. Пух... Голова в гнидах. — Он впечатал пятерню в загудевший руль и резко вывернул его, матерясь.
— Уши мои побереги, милый, — снотворно попросил монах.
— Как?
— Матом-то нехорошо...
— Брат, не буду больше! Жизнь такая — и я злой, брат! Комнату снимаю, воду горячую отключили, ночью приеду, в тазу нагрею. Я себе во всем отказываю, все — для дома, суп разведу из пакета раз в день. Говорят, «черные, черные»... Вот ты сам черный, борода, усы твои черные, и тоже меня черным считаешь. Я молодой был — не ругался. Слов таких не помнил. Меня отец учил: ругаешься — шайтана кличешь. Знаешь: шайтан? У вас — сатана. А у тебя в городе любишь жизнь?
— Не жалуюсь, — монах ответил толстым голосом, полным огородной неги. — Я родился в Старом Осколе. Мать моя до сих пор там живет. Учился. В техникум поступил.
— Служил? — водила прицокнул, ехать стало легче, зато пух кружился обильнее.
Они летели по набережной, и врывался несвежий теплый ветер, кисло пропахший мутантами реки.
— Легкие больные. — Монах чихнул, и на усах его повисла жеваная пушинка. — Не взяли служить.
— Я воевал! — заявил Ахмед. — Нагорный Карабах.
— Вот, значит, окончил техникум. Потом семинария. Духовная. Здесь, под Москвой.
— Под Москвой?
— Вернулся. Рукоположили. В монахи постригся. В Белгороде служу. Мне в Москве тоже не нравится. Съездил по делам, закупил книжки, этой ночью обратно поездом. У нас народ мирный. Река чистая. Везелка наша река. По сто причастников на литургии. — Он несколько раз сморгнул. — Заговорился я что-то, Ахмедка. Ты-то в нашем деле все равно не рубишь. Хотя были такие магометане, которые веру Христову принимали...
— Без бабы плохо, а? — У водилы любознательно вздулись брови.
— Чего у тебя на уме! — Пассажир отстранился. — Этот вопрос меня не волнует.
— Да не сочиняй, бра-ат. — Протяжная сладость. — Мне бы бабу здесь найти, чтобы дома готовила. И я бы с ней жил. У нас можно две жены, три жены — сколько надо! А как это, я не пойму, — Ахмед внезапно закипел возмущением, — мужик — и без бабы? А? Что за вера такая? — Скулы его заострились, и кожа заалела. — А?
Монах повернул волосатую голову:
— Бэ! — и высунул язык, разваренный, крупный, розовый, честный, с белым налетом.
Оба рассмеялись.
— Слышь, Макар, не жарко тебе? Пиджак снимай!
— У меня легкие. Если пиджак сниму, будет хуже. Пот побежит. И тебе, и мне станет неприятно.
— Что за болезнь такая? Не слышал...
— Это у меня с детского возраста. В легких давит. Потею, как бутылка.
— Пьешь много? — покосился водила с подозрением.
— Не. Водку вообще не трогаю.
— И я! Чего ее пить? Разве вкусная? Курить — в школе еще выплюнул, и не начинал.
— Видать, неплохой ты человек, — сказал монах, тоскливо расставляя слова. — Ты не думай, я ко всем людям отношусь как к творениям. Наш-то, русский, бывает негодяй такой, что молиться за него не хочу. В святых книгах написано: надо всех любить. Я каждый вечер за тех, кто меня обидел, молюсь, и, прости меня, Господи, каждый раз неловко. Понимаешь? Мне проще хорошего человека помянуть, а не плохого. Тут и молитва идет.
— Книги любишь? Я в детстве книги любил. — Водила счастливо сиял, как электрический леденец. — Том Сойер. Много книг у тебя?
— Проповеди закупил, — точно бы сам с собой делился отец Макарий. — Деньги остались — телефон мобильный еще взял. Мамочке отвезу. Чтобы связь держала. Нет крепкой связи, а она болеет. Приемник новый. Прежний-то я в реку уронил на рыбалке: клюнуло, вот я сапогом его и столкнул...
— Приемник? — водила пытливо оживился, как на незнакомое слово.
— Радио.
— Радио «Алла» включи, послушай!
— У нас его вроде нет. Да и другую волну я ловлю. Про веру. О, здесь нам сворачивать...
«Жигуль» ринулся в проулок, застланный скатертью пуха.
— Тормози. У тебя с тысячи сдача будет?
— Найдем.
— Ладно, из сумы кошель достану...