Я заскулила. Мои ногти впились в его волосы, отчего он стал всасывать мою кожу лишь сильнее и настойчивее.
Напевая что-то себе под нос, Поэт схватил меня за запястья и впечатал их в ковер, продолжая свой натиск. Он то припадал к коже губами, то вычерчивал языком дорожки вдоль моего горла, проводя между ключицами и скользя по нижней линии челюсти.
Всплеск ощущений прокатился по позвоночнику и скопился в тазу. Я откинула голову назад, прижимаясь к полу, и безутешные стоны сорвались с моих губ.
Затем настала очередь груди. Его губы впились в плоть, возвышающуюся над нагрудной повязкой, и стали потягивать ее, а влажные прикосновения его рта будоражили кровь до безумия. Кожа сосков затвердела, и их кончики проступили сквозь ткань. Я хотела, чтобы его губы оказались там, чтобы его язык вычерчивал круги вокруг обнаженных ореол, пока они не потемнеют, чтобы его губы сжимали их открытые вершинки до самой боли.
Но вместо того, чтобы стянуть ткань вниз, этот пресловутый рот припал к одной груди прямо поверх ткани. А затем он втянул меня в себя, захватывая сосок сквозь вышивку. Пьянящее давление сомкнулось вокруг тугого комочка, плоская сторона его языка провела по вершинке, и жар его рта просочился сквозь одежду.
Напор его губ вырывал из меня нечленораздельные стоны. И все это время его толстый ствол двигался между моими раздвинутыми бедрами. Моя талия приподнялась, обхватывая его бедра, чтобы поймать ритм этих извилистых толчков. Юбка задралась до самого живота, обнажая панталоны, пока я терлась тазом о него. О Сезоны, основание его члена скользило по складке между моими ногами, прошивая мои стенки разрядами удовольствия.
Я запрокинула голову и с открытым ртом выдохнула прерывистое «Ох».
Поэт потянулся губами к моему уху:
— Что такое, милая? Тебе это нравится? Твоей прелестной киске от этого хорошо?
Нет, мне это не просто нравилось, и было не просто хорошо. Это было порочно. Настолько чертовски порочно.
— Да, — простонала я.
Восприняв это как сигнал, Поэт убрал одну руку с моего запястья и проскользнул ею между нами, нащупывая пальцами застежки своих штанов. Ткань поддалась и распахнулась.
Поэт снова перехватил мое запястье и опустился бедрами еще глубже, отчего мои ноги раздвинулись еще шире. Мысли затуманились, скрытые пеленой возбуждения и потребности. Он не собирался входить в меня, но намеревался сделать нечто иное.
Я буду играть с тобой, чтобы доставить тебе удовольствие по-другому.
Я прикусила нижнюю губу, чтобы подавить очередной стон, но звук все равно вырвался наружу.
Поэт услышал его. Он отстранился, его зрачки теперь расширились до предела, и чернота полностью поглотила зелень. Шут пристроился к вырезу в моем белье. Его взгляд встретился с моим, и томным движением он подался тазом вперед.
И мое тело запело. Обнаженное основание его члена скользнуло в щель моих панталон, задело волоски и проехалось вверх по ложбинке моего лона. Я вскрикнула — искры разлетелись там, где его голая эрекция терлась о мою обнаженную плоть.
Рот Поэта приоткрылся от этого соприкосновения, а глаза полуприкрылись.
Не отрывая от меня взгляда, он следил за звуками, которые я издавала, расшифровывал каждую реакцию и давал мне то, чего я желала. Выгнув спину, он провел членом вниз, выскальзывая из разреза моих панталон, а затем медленно преодолел эту преграду снова. На этот раз головка его эрекции скользнула под углом, очерчивая впадинку между моими складочками.
Шут продолжал в том же духе. Он подавался бедрами между моих раздвинутых ног, то проникая в прорезь белья, то выходя из нее, и скользил голым членом по расщелине моего лона. Пока он делал это, жалобные звуки вырывались из моей груди, и я выгибалась под ним.
Дорогие Сезоны, наша обнаженная плоть прижималась, сливалась и терлась друг о друга так близко к моему входу, что мне казалось, я вот-вот запечатаю его внутри себя.
Мое лоно пульсировало лихорадочно и бесконтрольно. Бесстыдный поток возбуждения вытек из моего тела, смазывая его эрекцию от основания до самого верха, пока он раскачивался взад-вперед, прижимаясь ко мне. Каждое движение терло нас друг о друга; его плоть скользила по моему центру, и это трение сводило с ума.
Поэт застонал в такт нашим движениям. Его бедра перекатывались, толчки были неглубокими и размеренными. Я чувствовала его в объеме, ощущала форму и массу его члена, увенчанного широкой головкой. Твердая линия его тела массировала мою влажную расщелину; этот ровный и терпеливый ритм приводил к ошеломляющему результату.