Вместо этого я прибыл под предлогом обсуждения карнавала Ночи Жаворонка. Поскольку я продумал беседу заранее, тема всплыла как бы случайно. Моя тактика нападения заключалась в том, чтобы прикинуться дурачком и засыпать их невинными вопросами.
Существует ли доктрина, гласящая, что королевские преемники не могут посещать Мирные переговоры до коронации? Разве Весна не гордится тем, что является прогрессивным королевством? Неужели старшие члены королевских семей полагают, что им нечего предложить мудрого, ничего такого, чему их отпрыски в конечном итоге не научатся сами? Не сказали бы члены королевских семей, что эти Мирные переговоры вдохновляют их наследников и наследниц? В каком качестве? Расскажите же.
Как жаль, что Зима и Лето не сочли нужным привезти своих наследников в Весну, не так ли? Можно подумать, они сочли это неважным, что раз их жеребятам не позволено наблюдать за Переговорами как частью их воспитания, то зачем вообще оказывать этому двору честь своим присутствием?
Однако Осень привезла свою дочь. По крайней мере один Сезон понимал масштаб этих событий. Жаль, что остальные не подали такой же пример.
Возможно, вознаграждение Осени за такую преданность продемонстрировало бы добрую волю. Это могло бы повлиять на остальных в следующий раз, не так ли? Но, разумеется, у меня нет никаких предложений по этому поводу. Что я понимаю в принцессах?
Кстати, разве сегодня не заключительная встреча? Та, где решаются наименее важные вопросы? Не настолько серьезная, чтобы держать ее в секрете, несомненно.
В связи с этим я задался вопросом, существует ли образцовый способ достойно завершить Переговоры — что-то в дополнение к заключительным речам, не нарушающее традицию, а дополняющее ее.
И что бы это могло быть, о мудрейшие Короны?
Тем временем, возможно, я представлял, как лицо Бриар искажается в экстазе, пока я сосу ее клитор. Мне нужен был визуальный образ, чтобы сохранять мотивацию.
Мне потребовалось два часа, три графина вина и дюжина моих самых остроумных каламбуров, чтобы манипулировать Короной Весны. Они пришли к тому выводу, на который я и надеялся, и я восхвалил их мудрость.
Какая прекрасная идея пришла им в голову — пригласить Принцессу Осени принять участие в заключительных Переговорах. И как они только до этого додумались?
Отряхнувшись, я гордо вышел из приемной и направился к первому месту, где, как я предполагал, смогу ее найти.
В архивной библиотеке раздавалось тихое бормотание. В этот час посетителей было меньше обычного, что, вероятно, и стало причиной ее выбора именно этого времени для визита.
Я проскользнул между монументальными черными стеллажами, увитыми плющом, исчез в их недрах и нашел ее.
Она стояла лицом к одной из книжных полок, ее рыжие кудри были небрежно собраны на затылке. Жакетик цвета гикори с высоким воротником плотно облегал ее фигуру, а под ним ниспадала юбка с оборками, оба предмета гардероба были сотканы из гобеленовой ткани. В таком виде она походила на настоящую университетскую ученую — безупречную, прилежную и поддающуюся соблазну.
После того, как она увидела меня с вельможей, и я, прокравшись через библиотеку, подложил записку ей на стол, вычислить ее местонахождение не составило труда. По слухам, она проводила здесь немало времени по вечерам.
В проходе между высокими стеллажами принцесса перебирала полку с фолиантами и футлярами-тубусами со свернутыми документами. Пока я на цыпочках подкрадывался к ней сзади, моя тень скользнула по покрытым сусальным золотом корешкам. В то же мгновение, когда мой силуэт омрачил полки, Бриар выпрямилась.
Моя рука змеей метнулась мимо ее плеч, блеснув ногтями, я выхватил с полки футляр со свитком. Я наклонил голову, и мои губы коснулись мочки ее уха, посылая дразнящую дрожь по ее коже.
Низко и проникновенно я прошептал:
— Прочти этот.
Она вздрогнула и прошептала:
— Зачем?
— В нем описана непристойная история запретной любви.
— На самом деле, это весенний указ, направленный против чрезмерного пьянства в общественных местах.
— Какая жалость. Этот роскошный футляр меня так жестоко обманул.
— Будет тебе уроком — не суди о свитке по его тубусу.
— Ах, этот твой язычок, — флиртовал я. — Мы все еще говорим о бумаге?
Ее уши окрасились в розовый.
— Ты — неисправимый повеса.
Как же соблазнительно Бриар пыталась сохранить видимость официальности, несмотря на дрожь в голосе. Я был падок на такую реакцию. Ее борьба за сохранение хладнокровия заставляла мою кровь бурлить.