— Мне тоже не все равно!
В одно мгновение я оказался прямо перед Бриар. Мое горячее дыхание столкнулось с ее.
— Тогда скажи мне. Скажи мне, кто я для тебя.
Я почти не питал иллюзий, что наш мир примет нас. И все же мой разум требовал ответа. Как бы глупо это ни было, мое сердце бешено колотилось от желания узнать.
В глазах Бриар блеснули слезы. Естественно, ответа, которого я так ждал, не последовало. Сам того не замечая, я пустил ее слишком глубоко в себя.
— Я — Осень. Ты — Весна, — сказала она беспомощно. — Ты остаешься. Я уезжаю.
— Ты — член королевской семьи. А я — нет. — Мой смешок прозвучал злобно, сухо, как пепел. — Должно быть, это было очень возбуждающе для тебя — иметь в своем распоряжении порочного придворного шута, ставить его на колени перед своим грязным маленьким секретом — в стольких смыслах.
Румянец залил щеки Бриар.
— Все было не так! Ты…
— Конечно, пока ты выбивала дерьмо из моего сердца в тронном зале, я бы оценил, если бы ты не разрушала мои планы.
— Они мои предшественники и правили десятилетиями. Они делали это, сохраняя мирный альянс. Я должна была учесть их аргументы.
— Ты непостоянная, покорная дура! Я потратил год на то, чтобы умаслить Весну, а ты в один присест прожевала мои усилия и выплюнула их обратно!
— Я вовсе не заставляла тебя огрызаться на меня на публике. — Она прижала одну ладонь к животу, а другую протянула ко мне в примирительном жесте. — Поэт, я всем сердцем верю в то, что ты делаешь. Я на твоей стороне, но ты смотришь на это как отец. А я должна смотреть на это как член королевской семьи. Я не могу пренебрегать тем, что установили мои предки.
— Ты имеешь в виду мертвых и похороненных, милая? — прорычал я. — Этих предков?
— Перестань говорить со мной свысока, Поэт. Я не потерявшийся ребенок, который никогда не поймет разницу между левым и правым. Я не Нику!
Мертвая. Тишина.
Когда прошлой ночью я метал кинжалы в ту деревянную доску в большом зале, от удара завибрировала рукоять. Ее слова были этими кинжалами. А я был мишенью. Она попала в самый центр, расколола его.
Я пошатнулся, сделав неловкий шаг назад, как дурак.
Как дурак.
Если бы сейчас зазвонил колокол, я бы его не услышал. Ее голос и так достаточно изрезал меня изнутри. Если раньше я был в ярости, то это было ничто по сравнению с этим.
С этой болью.
Глаза Бриар расширились, когда она осознала свою ошибку. Ее брови взлетели вверх, а лицо побледнело от ужаса.
— Нет, — взмолилась она, убитая горем. — Нет, Поэт. Я не хотела…
Чего она не хотела, так это переходить черту. Но она перешла.
И это после того, как она с добротой отнеслась к моему сыну, после того, как заставила меня поверить, что она выше всего этого.
Паника толкнула ее ко мне.
— Поэт, мне так жа…
Моя ладонь резко взметнулась вверх, останавливая ее. Сцепив челюсти, я рубанул пальцем в воздухе, давая ясно понять.
Ни. Единого. Слова. Больше.
Она могла сожалеть сколько угодно. Я был уверен, что так оно и есть, ведь потерять желанного шута — все равно что потерять позолоченную секс-игрушку: дорого и приятно, но все же это лишь дешевое развлечение.
Действительно, она могла сожалеть. И что с того? Сожаление — это еще не вся история. Когда гнев вырывался наружу и обнажал слова, как мечи, так же обнажалась и правда.
Так что теперь я знал, что она чувствовала на самом деле.
Потерянный. Вот что она о нем думала.
Я вынужден был признать: иногда самые простые слова обладали самыми острыми зубами.
Скатертью дорога, я прошел мимо женщины и оставил ее позади. Между нами все было кончено.
29
Бриар
Когда мое наспех нацарапанное послание к нему осталось без ответа, отчаяние взяло надо мной верх. Я отказалась от позднего праздничного ужина с членами королевских семей, сославшись перед Матерью на головную боль, а затем слонялась по своим покоям, пока колокол не пробил час, и его вибрации не затопили королевство. Мой подбородок задрожал от воспоминаний об этой башне, о том, что я там сказала.