Однако Базил и Фатима приказали Поэту встать перед нами на колени и извиниться на следующий день. Поскольку подобные вещи случались крайне редко, дискомфорт Короны был очевиден.
Поэт, напротив, подчинился блестяще и с колоссальной долей скрытого презрения. В основном он направлял его на меня, но по крайней мере его покорность избавила его от дальнейшего наказания.
Теперь, за три дня до мероприятия, строители начали обустраивать холм: возводить сцены, увитые плющом шатры и павильоны. Рабочие с железными мышцами вбивали столбы в землю, и ритмичный стук дерева разносился по окрестностям.
Обе Королевы Зимы и Семерка присоединились к нам. Пожилые монархи контролировали внутреннее убранство строений и их внешнюю планировку. Семерка собралась в кружок, плетя гирлянды и бросая похотливые взгляды на ремесленников, которые рубили, стучали, поднимали тяжести и потели неподалеку.
Мы с Матерью вызвались помочь. Балансируя на стремянках, мы крепили гирлянды — красную и золотую — к верхней мачте павильона. Соединив все площадки таким образом, ткани будут покачиваться от одного строения к другому и образовывать красивую паутину, которую можно будет увидеть издалека.
Мою грудь резко стянуло. Шнуры напомнили мне коттедж Джинни, ленты, свисающие с потолка, чтобы направлять Нику.
Мать что-то сказала, выведя меня из транса. Под палящим солнцем ее брови были нахмурены, и я заметила, как из ее льняного платья выбилась нитка.
— Простите? — переспросила я, возвращаясь к своей работе.
Но краем глаза я видела, что она продолжает на меня смотреть.
— Я сказала, ты в порядке?
— Почему вы спрашиваете?
— Ты развязала и снова завязала эту гирлянду уже несколько раз.
Я взглянула на красную веревку.
— Я перфекционистка.
— Ты слишком усердствуешь. — Мать привязала свою золотую ткань к основанию верхушки шатра. — Как монарх, я горжусь. Как мать, я обеспокоена.
— Со мной все хорошо.
Я потеряла сон. Я видела его во сне, думала о нем, тосковала по нему. Я измучила свою душу в поисках способов искупить вину, убедить его в том, что он важен. Я искала его в коридорах. Я думала о том, чтобы пойти к нему, бороться усерднее, не принимать отказ. Я жаждала проявить себя.
Иногда «он» — это был Элиот. Иногда — кто-то другой.
Я втянула жгучий воздух через ноздри.
Принцесса не страдает на публике.
Разве что только источник этих страданий не появлялся неожиданно.
Ветер вздохнул. Пробил башенный колокол.
Часто он появлялся в сопровождении какофонии звуков. На мой взгляд, эти звуки предупреждали меня слишком поздно. Я почувствовала его горечь еще до того, как набралась смелости поискать ее источник. Мой взгляд скользнул по вымпелам, вяло свисающим на траву, по зубчатым инструментам и бородатым лицам.
А затем я споткнулась о пару ядовито-зеленых радужек. Мой взгляд остановился вместе с дыханием, и оба запутались в сетях его глаз.
Поэт стоял возле наполовину возведенного шатра в компании троих артистов, которые рассеянно потягивались и перешучивались друг с другом. Рубашка холодного свинцового цвета облегала его фигуру, ее рукава были закатаны до предплечий, открывая не только браслеты, но и испачканные грязью костяшки пальцев. До этого момента он, должно быть, помогал в другой части территории.
Вырез рубашки был глубоким, а ключицы покрывала тонкая испарина. С напряженным лицом и подведенными черным глазами он напоминал презрительного фейри, если принять во внимание эти радужки, чьи цвета были резкими и зелеными, как битое стекло.
Стоявший в стороне строитель засмотрелся на шута и врезался прямо в столб. Однако Поэт этого не заметил. Эти глаза скользнули по мне с презрением, а затем отвернулись — к Элиоту.
Мой друг, стоявший среди группы, настороженно переводил взгляд с меня на шута. Зная о разрыве между нами, Элиот воспользовался случаем и потянулся, чтобы дотронуться до руки Поэта.
Продолжительное поглаживание от плеча до запястья. Жест, призванный завладеть вниманием Поэта.
Их взаимная непринужденность доказывала, что Элиот не ссорился с Поэтом из-за меня. Но сейчас Элиот что-то сказал, на что Поэт перевел взгляд на пальцы менестреля, а затем на него самого. Шут обдумывал что-то в словах моего друга.
Что бы Элиот ему ни сказал, это сработало.
Мои пальцы сжались, душа шнур, который все еще лежал в моих руках. Словно ища наказания, я наблюдала за ними. Каждую секунду, пока их взгляды оставались сцепленными, во мне ломалось еще одно ребро. Я не знала, как говорить с этим Элиотом или с этим Поэтом, ставшими теперь чужими, которые обижались на меня до такой степени, что я стала для них пустым местом.