Они могли быть вместе без каких-либо последствий. У них была эта роскошь. Я не была такой, как они. Я не была рождена, чтобы иметь кого захочу, если это противоречило моему положению.
Мое королевство владело мной. Мои желания были желаниями двора, желаниями народа. Мои радости были их радостями. Мое горе — их горем.
И все же на несколько прекрасных недель я забыла об этом.
Мир померк, превратившись в цветовые пятна и размытые голоса. Ясными оставались лишь Поэт и Элиот, которые устроились в шезлонгах на газоне и смеялись вместе, не заботясь о том, вижу ли я их. Возможно, они даже надеялись, что вижу.
Мне было больно, и я ненавидела их за это, и я сожалела об этом, и я понимала это, и я ничего из этого не понимала, и я скучала по ним, и я тосковала, и я жаждала, и я нуждалась, хотя и не должна была, но я мечтала, и я хотела, но я не могла, и все же я чувствовала, чувствовала и чувствовала.
— Ваше Высочество, — раздраженно выдохнула Мать. — Слушай меня, когда я с тобой разговариваю.
Этот голос прорезал мое сознание. Я повернулась к Матери и огрызнулась:
— Я слушаю.
— Не смей говорить со мной в таком тоне.
— Я на секунду отвлеклась. Разве я не имею на это права? Я слушаю вас уже двадцать лет. Разве этого недостаточно?
— Твои глаза в тенях. Ты стала вялой. Ты устроила переполох на Мирных Переговорах. Тебе далеко не так хорошо. Ты расстроена и не хочешь сказать мне почему.
— Я не скажу вам почему, потому что я взрослая. Дайте мне дышать.
— Я твоя мать и твоя королева, — кипела она от ярости. — Тебе стоит это помнить. Если ты настаиваешь на обратном, то ты не дочь своего отца.
— Если вам от этого станет легче.
Она судорожно вздохнула. Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить, пролетели по воздуху и разнеслись эхом, словно звук рога.
Стук молотков и разговоры прекратились. Судя по всему, тишина наступила уже какое-то время назад.
Наша публика откровенно пялилась. Королевы Зимы опешили. Рабочие и артисты бросали в нашу сторону неловкие взгляды. Семь леди наблюдали за нами с разной степенью удивления, интриги и удовлетворения, словно этих сплетен им хватит на долгие часы.
Брови Элиота нахмурились от беспокойства.
Краем глаза я заметила, как Поэт откинулся на спинку стула. Его пальцы прикрывали рот, а глаза бегали между мной и матерью.
Раскаяние иссушило мои внутренности. Я покачала головой.
— Мама, я…
Но она отвернулась и резко дернула концы своей гирлянды, завязав ее в узел.
— Уйди с глаз моих.
Я заслужила это. И все же я побледнела от того, что она прогнала меня, не дав возможности извиниться, от того, что она вообще втянула сюда Отца, и от того, что использовала память о нем, чтобы содрать с меня кожу.
Вздернув подбородок, я слетела со стремянки, чувствуя на себе взгляд Поэта, но отказываясь отвечать на него. Через час поползут слухи о том, что Осень лишилась рассудка и затеяла ссору на глазах у Зимы, Семерки, придворного шута и целой толпы слуг, строителей и художников.
И мне было все равно.
Когда я проходила мимо дам, Вейл и Пози одарили меня сочувственными взглядами. Однако Каденс понизила голос и хмыкнула:
— И кому нужен карнавал? Травить простака в колодках не может быть веселее этого.
Мать ее не слышала. Каденс об этом позаботилась.
Но я слышала. Как и Поэт.
Его взгляд метнулся к Каденс, и в его зрачках промелькнул необузданный гнев. Дай я ему еще секунду, и он уничтожил бы ее одним лишь движением языка. Я видела это по тому, как его глаза многообещающе блеснули. Он бы сказал что-нибудь, чтобы публично высмеять Каденс, поставить эту девчонку на место. Он бы сделал то, что у него получалось лучше всего, за что люди любили и боялись его больше всего. Все обожали это его умение, до тех пор, пока оно не было направлено против них.
Вот только с меня было довольно. И, по правде говоря, мне не хотелось давать ему этот шанс.
Ярость закипела под кожей и поднялась к запястьям. В приступе гнева я резко развернулась, подошла к этой женщине и с размаху ударила ее по лицу. Звук моей ладони о плоть Каденс прозвучал как пушечный выстрел. Ее голова откинулась от удара, и она вскрикнула, схватившись за пылающую щеку.
Рядом с ней остальные шесть леди застыли в ужасе.