Я любила Поэта. Я любила его отчаянно.
Мои задыхающиеся губы распутались из его. Я открыла рот, чтобы сказать слова, чтобы обнажиться полностью, но он прижал палец к моим губам и направил меня на камыш.
Мы лежали там, дотягиваясь между прутьями. Я проследила его ушибленную челюсть и рваное горло кончиками пальцев, пока он проследил мой рот словами.
«Стойкая леди, сладкий королевский шип, как прекрасно-жестока ты. Мое тело натянуто, моя душа изношена, от прекрасно-жестокой ты. Высокородная выбрала низкорожденного, это прекрасно-жестокая ты. Этот трюк невидим, это предрешенное презрение, прекрасно-жестокой ты. Итак, когда ты уйдешь, я буду оплакивать нас, прекрасно-жестокие мы.»
36
Бриар
Я проснулась, потирая заспанные глаза. Поэт спал, повернувшись ко мне лицом, и издавал самый милый храп, какой мне доводилось слышать. Наши закованные в кандалы руки, продетые сквозь прутья, были сплетены между собой.
Я смотрела на него, осмеливаясь желать чего-то большего, чем просто это — утро, проведенное рядом с ним, тихое и неподвижное, словно это было чем-то обыденным. Такая простая роскошь.
Здесь должно было вонять, но запахи Весны и Осени перебивали тюремный смрад. Ноты амбры, ветивера и зеленых яблок смешались в воздухе. Мои легкие вбирали его сущность — и чей-то еще аромат. Откуда-то из-за пределов нашего тесного закутка доносился парфюм с нотками кардамона.
Не открывая глаз, Поэт пробормотал:
— У нас гость.
Я обернулась. Мать стояла за пределами моей камеры, ее фигуристая фигура была облачена в платье из оловянного атласа, а руки сложены на животе — поза, которую я переняла у нее. Прутья решетки делили строгое лицо матери на части, пока она смотрела на нас.
Я пошатнулась, поднимаясь на ноги. Поэт сделал то же самое.
Мать подняла руку. В ответ из-за ее спины появился тонкий, как тростинка, стражник с сердитым шрамом, прорезающим челюсть. Он провозился с ключами и отпер дверь.
— Пойдем, дочь, — сказала мать.
Я вздрогнула, услышав, что она обратилась ко мне официально. Она смотрела на меня как на чужака, и я не могла ее винить. Особенно после того, как увидела мои связанные запястья.
Я отступила на шаг. Мое плечо ударилось о решетку, и Поэт тут же положил на нее руки. Картина, которую мы являли собой, нисколько не смягчила мать.
— Пойдем, — приказала она. — Сейчас же.
— Нет, — ответила я. — Не без него.
— Не испытывай мое терпение, Бриар. Если потребуется, тебя вытащат силой.
Поэт прошептал мне на ухо:
— Я бы предпочел не вставать между тобой и еще кем-то. Семейные драмы — это для меня болезненная тема.
Я резко развернулась к нему.
— Я не оставлю тебя.
— Ах, милая. — Он поправил мой подбородок пальцами. — Как бы мне ни было лестно, я не могу этого позволить. Я хочу, чтобы ты была в безопасности и выбралась отсюда. Это значит, что если твоя мать не вытащит тебя, я сам найду способ выбросить тебя вон. Не беспокойся обо мне. Иди и будь хорошей дочерью.
— Я не хочу быть хорошей. Я хочу остаться с тобой.
— Никогда не слышал более роскошного комплимента.
— Что они с тобой сделают?
Глаза Поэта вспыхнули.
— Ничего из того, что я хотя бы отдаленно позволил бы им сделать с тобой.
— Если они причинят тебе боль…
— Они не смогут сделать ничего такого, чего бы я не заставил их почувствовать в ответ. Возможно, у них есть острое оружие, но я владею кое-чем поострее, и они об этом знают. — Он понизил голос. — Со мной все будет в порядке. А теперь убирайся к черту отсюда, дорогая Бриар.
Наши пальцы соприкоснулись. Стражник ворвался внутрь, растащил нас и потащил меня к Матери.
— Я найду способ вытащить тебя отсюда! — пообещала я через плечо Поэту. — Клянусь!
Он не ответил, пока я не исчезла за углом. Стражник бесцеремонно толкнул меня вниз по лестнице. Я не останусь безнаказанной ни в Весне, ни в Осени, но мое наказание будет менее суровым, чем у Поэта. С этой мучительной мыслью я рванулась от грубияна.
— Иду я, черт возьми! — огрызнулась я. — Я не буду сопротивляться. Только убери свои чертовы руки от меня!
Мать и стражник замерли. Должно быть, я выглядела такой же разъяренной, как и звучала: с волосами-гнездом, грязью на платье и руках, оскаленными зубами и неконтролируемым языком.
Помолчав значительное время, Мать кивнула. Мужчина снял с меня оковы.
Внизу ждали еще двое сопровождающих. Я последовала за ними, яростно маршируя впереди Матери. Мужчины заняли посты снаружи моих покоев, когда мы с ней скрылись внутри.