Пожалуйста, — подумала я. Пожалуйста, — надеялась я.
Пожалуйста, — безмолвно умоляла я.
Риз молча посовещался с женой, затем сжал губы, его усы собрались, как кустарник. — Две дюжины, — парировал он.
Мои брови поползли вверх.
— Восемнадцать.
— Двадцать, — бросил мужчина обратно.
Судя по звуку, мы могли бы торговаться о цене яиц.
Хотя в настоящее время Осень содержала сумасшедших в темницах, я убедила Мать использовать вместо этого отдаленное поселение, заброшенную деревню в дне пути от двора, где с ними могли обращаться справедливо. Назначение стражников и лекарей, а также привлечение желающих горожан к надзору за этим местом вызвало бы негодование. Но перспектива работы и оплаты, при небольшом истощении ресурсов, умиротворила бы наших граждан.
Я рассудила, что наш народ приветствовал бы большее разделение между сумасшедшими и ими самими, особенно если бы мы аргументировали это безопасностью и большим количеством места в камерах для настоящих беглецов. Мы были спокойной землей, но это не значило, что мы жили без преступников.
Что подумает Осень, когда узнает, что я обменяла сына своего возлюбленного — и с благословения Матери — был другой вопрос. Я вытерплю общественное осуждение. Но ради этих двух мужчин я сделала бы это тысячу раз.
Предупредив себя не упасть в обморок, я кивнула. Спустя еще два часа документ был составлен.
После подписания Лето бросил перо на стол, его пальцы были испачканы черным. Ублюдок не успокоится, пока не наговорит мне на прощание несколько слов.
— Тебе, может, и позволено вытащить этого ребенка из укрытия сейчас, но не выгляди такой самодовольной. Это не меняет ни твоей собственной судьбы, ни судьбы твоей прославленной шлюхи.
Я подавила рычание.
— Это будет трудно, видя, что Поэт теперь из Осени.
Королевские особы заморгали, шокированные, когда я уколола их очень сладким шипом. Поправка к Указу о дураках гласила — я процитировала для них, на случай, если они забыли
— «Дураки, и все, что они собой представляют, должны быть привязаны к своему новому Сезону».
«Все, что они собой представляют» означало их семьи. Так что, будучи отцом Нику, Поэт был привязан к Осени.
От этой новости Базил и Фатима побелели, как пара луковиц. Черты Риза налились возмущенным оттенком красного. На ум пришел алый цвет.
— Докажи это, — потребовал он.
— Опровергни это, — парировала я.
Не было никаких способов проверить это. Сезоны полагались на физическое сходство и божественное признание монарха. На это Мать вмешалась и поручилась за отцовство Нику, теперь, когда она только что стала его сувереном.
Если не считать этого, действия Поэта доказывали, что он был отцом Нику, как и их поразительно зеленые радужки. На самом деле, меня ошеломило, что Корона не догадалась об этом раньше.
— Все, что они собой представляют, относится к уму и телу дурака, — прорычал Риз.
— Их тело — это их кровь. Их кровь — это их семья, — перевела я. — Само по себе, это неопровержимый факт. Покажите мне, как это не относится к семьям.
— Это не то, что написано в Указе!
— Но именно так это читается.
— Она права, — признала Фатима после минутного раздумья.
Монархи выглядели ошеломленными, раздосадованными тем, что упустили это. Казалось, даже самые могущественные могут быть глупыми.
— Нам нужно будет переформулировать поправку, — пробормотал Базил. — Мы должны совершить это сегодня. Мы не можем позволить родственникам дураков перемещаться между Сезонами. Это не о них.
Именно поэтому я заставила Королевских особ включить эту цитату в мои переговоры с Летом. Они внесут любые изменения, какие им понадобятся в Указ, но подписанный и датированный торговый документ между нами все равно будет применяться к Поэту.
Принцесса должна ждать, пока ее не оправдают ее предшественники.
Когда Королевские особы повернулись, чтобы уставиться на меня, я сделала реверанс. — Ваши Величества.
Прежде чем Риз подумал о том, чтобы сжечь его, я схватила свиток и гордо зашагала прочь в серебряном круге. В то время как я это делала, мое прямое лицо поднялось в ухмылку.
37
Бриар
Шепот вторгся в мой сон. Я перевернулась и вскрикнула, когда между пологами моего балдахина показались три лица: Вейл, Пози и Каденс. Последняя из них примостилась дальше всех; ее вечнозеленые волосы были уложены в небрежную прическу, которая, тем не менее, выглядела изысканно.
— Просыпайся, просыпайся, — запела Вейл.