Почти обнаженные воздушные гимнасты летали над сценами. Акробаты замирали в немыслимых позах, служа опорой для своих партнеров, которые кувыркались у них на плечах.
Рассказчики декламировали томные истории изнутри шатров. Рыцари сражались с обнаженными торсами на потеху зевакам. Кукловод управлял своими марионетками, кружа их в соблазнительном вальсе.
Торговцы продавали украшенные бисером веера и расшитые пайетками маски. Цветочники торговали съедобными соцветиями, которые были не просто вкусными.
Музыканты бренчали, перебирали струны, били по барабанам и дули в свои инструменты. Я вытягивала шею, пытаясь увидеть Элиота, но безуспешно. Вероятно, он был на другом холме.
Эта пышная атмосфера могла бы показаться сценой из мрачной красивой сказки, если бы не жуткие вещи, творившиеся в другой части карнавала. Неподалеку свиньи гоняли мальчишку по загону. Он визжал, словно они были чудовищами — возможно, потому что именно их он в них и видел.
В другом кругу две коренастые женщины с чертами лица, похожими на Нику, расцарапывали друг друга, а гуляки восторженно вопили.
Сгорбившись в колодках, старик выглядел озадаченным происходящим вокруг, пока служители крутили рукояти, готовясь запустить в него яйцами. Эти сцены делали мое собственное унижение незначительным. Толпа расступалась, когда я проходила мимо. Одни смотрели на меня с сочувствием, потому что я все еще была королевской особой. Другие вели себя более жестоко, осыпая меня неодобрительными взглядами.
И он. В сопровождении стражника Поэт появился с противоположной стороны толпы. К моему удивлению, ссадины на его лице поблекли — вероятно, не без помощи Джинни. Однако синяк, рваные раны на шее и разрез на лбу остались, а багровые линии уже подсохли.
Все же эти отметины не оскорбляли Поэта так сильно, как другие детали. Он поднял глаза к небу и надулся. И я поняла почему. Они нарядили его в традиционный шутовской костюм, включая темные гетры до колен, чулки и пеструю куртку. На вырезе и запястьях висели лоскуты, а его колпак с бубенцами звенел при каждом шаге.
Лишь две детали выдавали его истинные предпочтения. Одна черная слеза свисала из-под левого глаза, а ногти отливали чернотой.
Весна нашла способ публично нас высмеять. Базил и Фатима изменили правила в угоду себе, назначив не одного, а нескольких Праздничных Дураков. Как это по-королевски с их стороны.
Поэт встретился со мной взглядом и подмигнул. Я выдавила из себя улыбку.
Король и королева произнесли вступительную речь и вскинули руки.
— Пусть гуляния начнутся!
Затрубили рога, и толпа разразилась криками. С этого момента мы с Поэтом принадлежали карнавалу, любому посетителю, который был в настроении командовать или издеваться над нами. Поскольку мы были в опале, в основном происходило второе.
Это продолжалось и продолжалось. Люди останавливались и приказывали нам принести выпивку или показать фокусы. Они завязали глаза ему и мне, а затем заставили охотиться друг за другом, пока толпа сбивала нас с толку — или, по крайней мере, меня. Поэт же находил меня гораздо быстрее, чем хотелось бы толпе.
Они привязали мою правую ногу к его левой, заставляя нас ходить как одно целое в течение часа. Я была не такой грациозной, как шут.
Он рычал на любого, кто пытался приблизиться ко мне, и его свирепое выражение заставляло многих зевак отступать. Хотя не всех. Одна графиня потребовала, чтобы я танцевала на низко натянутом канате, уворачиваясь от посоха, который она вручила Поэту, ожидая, что он будет тыкать им в меня. Когда он проигнорировал палку, знатная дама сама ткнула меня в бок.
Я покачнулась и упала с каната.
Поэт подхватил меня, а затем вырвал посох из рук графини. Его мертвая хватка намекала на то, что он мог бы подсечь ее ноги и отправить женщину приземлиться на задницу. Вместо этого он вращал жезл из руки в руку, крутил его вокруг плеч и вертел вокруг шеи, и все это в головокружительном вихре, который мог стать смертельным в любую минуту, если бы он использовал посох как оружие.
С гадючьей быстротой Поэт метнул предмет обратно в графиню. Инстинктивно испуганная женщина отпрянула назад, едва успев поймать его.
— Осторожнее, милая, — предостерег шут, его голос был низким и смертоносным. — Держи свою трость ближе, а то кто-нибудь может ее отобрать.
Женщина побагровела от унижения, а эта сцена вызвала у зрителей смесь восхищенных и неловких смешков. Трио артистов хмыкнуло от гордости. Несмотря на проступки Поэта, труппа не желала видеть своего уважаемого лидера и наставника униженным до такой степени.