Щелкнула задвижка двери. Я резко выпрямилась, затем замерла, когда дверь содрогнулась. Ужас и странный трепет хлынули по моим венам. Я спрыгнула с возвышения, метнулась за ширму для переодевания и присела на корточки.
Шаги бесшумно скользнули в спальню. Шут мог жить громко, но двигался он тихо.
Сглотнув, я выглянула в щель в ширме. Появился профиль Поэта, его тело было закутано в длинный плащ с капюшоном, под которым виднелись простая рубашка и штаны. Никаких рисунков или макияжа, подчеркивающих его черты. По крайней мере, ничего, что я могла бы разглядеть, кроме сурьмы, подводящей глаза, и ногтей, покрытых лаком ей в тон.
Он сделал три шага, его сапоги глухо стукнули по полу. Затем он остановился, словно что-то заметив.
Тени изрезали его лицо. Эти зеленые глаза блеснули осознанием, а затем скользнули по комнате.
Я вжалась в укрытие и затаила дыхание. Спустя несколько бешеных ударов сердца плечи Поэта расслабились, и он направился к гардеробу.
Через несколько мгновений он вернулся, натягивая замшевые перчатки и вгоняя сверкающий предмет в ножны на поясе. Я изо всех сил пыталась распознать этот предмет, а когда мне это удалось, пожалела об этом: тревога и замешательство тугим узлом свернулись в животе.
Шут накинул капюшон плаща на голову и стремительно вышел из комнаты.
Я вскочила на ноги. Лента может подождать.
Я следовала за темной фигурой, пока он огибал углы и спускался по лестницам, подол его плаща хлестал его по ногам. Раз, другой шут поворачивал голову, чтобы проверить периметр.
Каждый раз я отпрыгивала из поля зрения. Он шел вперед, выбирая пустынные коридоры, которые прорезали замок, словно глухие переулки, безлюдные и неохраняемые.
В конце концов Поэт нажал на камень под подоконником, отчего соседняя стена раздвинулась. Мое лицо напряглось. Помимо тайных артерий, примыкающих к комнатам королевских особ, в этой крепости была сеть замаскированных коридоров, предназначенных для вывода людей из цитадели во время вторжения. То же самое было и в каждом Сезоне, однако подробные знания об этих выходах были доступны лишь солдатам и самым высокопоставленным членам дворов.
Поэт проскользнул в щель и растворился в туннеле. Я метнулась за ним. Шахта была подобна зрачку, лишенному света, заставляя меня вести рукой по сырым стенам, пока я шла по его следам.
В самом конце полоски лунного света проникли в проход и осветили силуэт Поэта. Он остановился перед зарешеченными воротами и вставил ключ в замок. Железо со стоном поддалось и распахнулось в сад трав, заросший розмарином.
Поэт крадучись двинулся вперед. Я досчитала до десяти, прежде чем выйти и броситься за ним через кусты.
Пройдя через еще одни ворота, я оказалась в нижнем городе и юркнула за зияющую дверь общественных конюшен. Лошади фыркали, в нос ударили запахи ячменя и навоза. Поэт вывел одного из жеребцов к выходу и спокойно заговорил с ним.
Перенеся вес на стремя, шут перекинул ногу через обсидиановую спину лошади, а затем пустил ее умеренным шагом.
Корона доверяла ему. Дворы Сезонов жили в мире, но это не гарантировало, что так будет вечно. В каждом из них были свои анархисты и убийцы. Люди могли быть озлобленными или жадными, охваченными обидами или жаждой власти.
Поэт носил оружие и крался по замковому комплексу. Несомненно, Корона подарила бы ему собственного жеребца, судя по его покоям и гардеробу. И все же он предпочел взять животное из общественных конюшен под покровом ночи.
Он мог быть шпионом неизвестной группы повстанцев. Он мог быть опасен.
Первым делом я украла копытный крючок — единственный доступный портативный и острый предмет — из сбруйной. Моя собственная лошадь сопровождала меня из Осени, но она была устроена в придворных конюшнях. Вместо этого я выбрала одну из лошадей, кобылу, способную догнать шута и наименее пугливую из всех возможных вариантов.
Поспешно седлая ее, я провела ладонью по спине животного и зашептала, как учил меня отец.
— Тсс. Все хорошо. Мы друзья, ты и я. Даю тебе слово.
Кобыла расслабилась. Может, я и была чопорной королевской особой, но я находила общий язык с этими созданиями, и они, как правило, отвечали взаимностью.
Я забралась в седло и направила ее вперед. Мы покинули конюшню и поехали по узкой улочке, втиснутой за зданием, которая провела нас через город. Из таверны доносились непристойный смех и звуки скрипки, в то время как дрожащие стоны и звон скрещивающихся клинков эхом отдавались от других заведений.