Я редко роптала по поводу решений, которые принимали мать и отец. Это было одним из исключений.
— Принцесса, — сухо произнес Поэт. — Это не стихи и не песня. Это не подлежит обсуждению. Если есть хоть малейший шанс, что ты предашь мое доверие, скажи мне сейчас. Я не отношусь к этому шагу легкомысленно.
Я кивнула.
— Я никогда не делаю легкомысленных шагов.
— Разумеется, нет. Иначе бы ты упала.
— Очень смешно.
— Если то, что я тебе расскажу, покинет этот дом, и с головы моего сына упадет хоть один волос, я нанесу ответный удар. Где бы ты ни стояла, я не стану колебаться.
— Эта рифма была случайной? Не могу разобрать.
Он смотрел на меня, его черты лица словно застыли. Но затем его губы дрогнули.
— Мягко говоря, я не в настроении рифмовать.
— Не верю ни на секунду, — заявила я. — Но я верю, что твои угрозы рождены из любви. И тебе тоже придется поверить, что я не мерзавка. Я согласна на твои условия, шут. Будем считать это словесной клятвой.
Мой ответ разомкнул его челюсть. Итак, началось.
Поэт подался вперед, положив руки на бедра. Он рассказал мне о том, как родители бросили его на полуночном фестивале, и о Старой Джинни — женщине, которая зашивала мне ногу. Как она нашла Поэта в колыбели за шатром, вырастила его в этом коттедже, а затем помогла воспитать Нику после того, как мать ребенка оставила его у них на пороге.
Поэт разъяснил состояние Нику. Не вдаваясь в подробности, но достаточно, чтобы понять суть.
Воспоминание исказило лицо Поэта.
— Когда Нику было два года, я впервые взял его на полуночный фестиваль. Я никогда не забуду это выражение изумления, оно так ему шло. — Глаза шута остекленели, став отстраненными и полными боли. — Но я отвел взгляд всего на секунду. А когда повернулся, он исчез.
Поэт погрузился глубже в эту сцену, словно его больше не было в комнате.
— Я до сих пор вижу это: пустое место, где должен был стоять мой сын — клочок травы, затененный кем-то, кто опрокидывал кружку. И я ненавижу то, как много времени понадобилось моим проклятым ногам, чтобы сдвинуться с места, а затем я мчался, бежал, бушевал. Фестиваль украл его у меня и не хотел отдавать, и куда бы я ни посмотрел, его там не было. Я сорвал голос, выкрикивая его имя, и я ненавидел этот звук, но еще больше я ненавидел звук того, что он не отзывался.
Его рот скривился, словно он проглотил что-то гнилое.
— Фестивали — это великолепие и убожество. Именно там я открыл свою страсть и свой гнев, в этом месте, где художники процветали, а другие страдали. Я позаботился о том, чтобы не показывать Нику эти ужасы, но пока я искал его, я увидел то, что видел уже много раз. С людьми, которых этот мир называет «прирожденными дураками», обращались как с мерзостью. Их заставляли драться, а зрители делали ставки и ликовали, когда противники пробивали друг другу черепа, потому что единственным выбором у пленников было либо использовать свои кулаки, либо лишиться их на плахе.
— Пожилой мужчина, который бормотал что-то себе под нос, пока зеваки еще больше запутывали его, пока он не разволновался и не разнервничался так сильно, что обмочился. И женщина в колодках, в которую швыряли гнилой едой дети, желающие выиграть приз.
В груди защемило. Я видела эти ужасающие картины в своем воображении, как они разыгрывались одна за другой.
Поэт сглотнул.
— В то время я еще не до конца понимал состояние моего сына, но у меня были подозрения. Я представил, что такая судьба постигнет Нику. И несколько минут спустя я нашел его забирающимся на колени к ничего не подозревающей гадалке. Ярость — это слабо сказано, чтобы описать мою реакцию. — Он скрипнул зубами. — Я накричал на сына, напугал его. Он отшатнулся, потому что не понимал, потому что я был мудаком, а не отцом, и понятия не имел, что я, блядь, делаю.
Он покачал головой:
— Нику не разговаривал со мной весь оставшийся день, боясь снова меня разозлить. Признаюсь, меня не раз доводили до предела, но с тех пор я ни разу не повысил на него голос.
Шут вытянул шею в мою сторону.
— Он — мое сердцебиение. Он — мое величайшее достижение. — Он сузил глаза, превратив их в щелки, подобные лезвиям, и его голос разрезал комнату: — Он мой.
У его слов прорезались клыки, смысл которых было трудно не уловить.