— Я не привыкла к тому, что люди не знают, где я нахожусь, в любое время суток. — Мои выдохи становились тяжелыми, отягощенными тишиной. — Но мне это нравится.
Многократно я проводила ладонями по ткани.
— Впрочем, не за этим я сюда пришла. — В окно ворвался ветерок, взлохматив кончики моих волос. — В любом случае, надеюсь, я тебя не потревожила.
Тишина сохранялась. Он не уступал.
Я никогда прежде не осознавала свое присутствие рядом с кем-то так остро. Не столько расстояние, разделяющее нас, сколько количество шагов, которое потребовалось бы, чтобы его сократить.
Я никогда прежде не была так наедине с мужчиной.
Я прижала ладони к ткани. Медленно я толкнула ее по столешнице, подальше от края.
— Я тебя потревожила?
— Еще как, — пробормотал шут позади меня. — Ты делаешь все, чтобы не дать мне уснуть, сладость.
Мой желудок опустился в колени. Его ответ коснулся моего позвоночника, словно перышко. Это не просто сократило дистанцию, это стерло ее вовсе.
Продолжать стоять к нему спиной означало бы признать себя трусихой. Я повернулась на каблуках, мои глаза снова встретились с его.
Он не сдвинулся с места. Ему и не нужно было.
Один лишь факт открытия рта шутом проник в меня повсюду.
Его штаны висели неприлично низко, обнажая тени его тазовых костей, которые переходили в пояс. Его грудные мышцы вздымались и опадали, плоть была гладкой, словно мрамор. А с этим полуприкрытым выражением глаз и взъерошенными волосами он выглядел таким же помятым, как одеяло — изнасилованным, словно только что покинул спальню любовника.
Я не давала ему уснуть, сказал он. Эта мысль не должна была бодрить меня, но это было именно так.
Может, я и была неопытна, но я не была наивна после того, как провела время в Весне. Я знала, что он имел в виду.
Но я также знала свое место. И хотя я не могла контролировать бешеный стук своего пульса, я могла контролировать все остальное. Поэтому я отказалась подыграть комментарию, попросив его прояснить, что он имел в виду, чтобы не давать понять, что это имеет значение.
Вместо этого я вздернула подбородок, как и подобает королевской особе.
— Я хотела пить.
Я ожидала озорства или насмешки, какой-то формы дополнительных поддразниваний. Однако Поэт продолжал смотреть на меня с невозмутимым лицом, выглядя совсем не забавляющимся.
Затем я вспомнила о ночной сорочке. Несмотря на темноту, воронка света, пробивающаяся сквозь окно, освещала все важное, прежде всего прозрачность наряда. Ткань была немногим больше, чем ярды пленки, ее прозрачные складки подчеркивали округлости моей груди и прямые линии бедер.
Один рукав сполз с плеча, обнажая кожу. Хуже того, вырез был глубже, чем когда-либо видел любой мужчина, кроме врача.
Мои распущенные волосы ниспадали вокруг меня. Несомненно, рыжий цвет должен был прорываться сквозь мрак, как и мои веснушки, потому что они всегда это делали. Мне не нужно было зеркало, чтобы догадаться об этом.
Мои соски проступали сквозь сорочку, заостренные кончики были заметны. Жар обжег мои щеки, и я скрестила руки на груди, но было слишком поздно.
Полночь позолотила кухню и прочертила линии на лице Поэта. Он, безусловно, видел мужчин и женщин, одетых в меньшее, но его взгляд блуждал от сорочки к моим волосам. На самом деле, он наблюдал за мной так же, как и перед ужином, за исключением того, что его глаза были на дюжину оттенков глубже.
Его пальцы оставались прикованными к столешнице, словно кто-то прикрутил их болтами. Из-за этого ленты, обвивающие его запястье, натянулись, рискуя порваться.
Если бы я сохранила свою собственную ленту, возможно, я все еще была бы одной из его целей. Непрошеная часть меня хотела развязать один из этих браслетов, заявить на него свои права, застать его врасплох.
Никто не пометит меня, если только я сама этого не захочу.
Что-то, должно быть, отразилось на моем лице, потому что Поэт сдвинулся с места. С нарочитой медлительностью шут отпустил столешницу и зашагал ко мне, словно пантера.
Предчувствие и ожидание охватили меня. Мои ягодицы вжались в выступ, когда он подошел.
Замерев в нескольких дюймах от меня, Поэт склонил голову вниз. Его вдохи и мои выдохи усилились в этой комнате. Если бы я попросила, он отошел бы в сторону и позволил мне пройти. Но слова испарились из моего сознания, и всякая праведная склонность, с которой меня воспитали, покинула мой разум.
Не сводя с меня глаз, Поэт протянул руку мимо моего плеча. Раздался характерный скрежет керамики, нарушивший тишину, и он лишь на мгновение отвел взгляд, чтобы сосредоточиться на чем-то, и это движение сделало его профиль резко очерченным.